— Накорми меня. Я — пожиратель душ.

13

Заработав по тридцать тысяч долларов каждый — за работу в ресторане и за молчание о том, что там произошло, — люди с инвалидностью, которых завербовал Туз Бубен, разъезжаются по домам в разные городки трёхокружья, несомненно испытывая удовлетворение, соразмерное их радости от столь щедрой оплаты за возможность обвинить Генри Сайфанкла в его преступлениях и тем самым отомстить за убитых родственников и друзей. Если они и гадают, что будет дальше после сцены в ресторане, любопытство они удовлетворять не станут — не захотят предавать огласке то, что получили наличные, а значит, должны бы заплатить налоги. Их наверняка будет сдерживать и уважение к семье Фошёров — если не страх перед ней.

Когда Безымянный останавливается на обочине, чтобы свериться со своим особым спутниковым телефоном, Алоизия Фошёр, устроившаяся на пассажирском сиденье, говорит:

— Коли б эта погибель Эдема была настоящей, а не механической, я бы запихнула её Генри в штаны и дала бы ей его добить — змея на змею.

Фальшивая змея у неё на коленях не выдержит внимательного осмотра, но сейчас сама Алоизия поразительно похожа на Саффрон Уэзерби-Сайфанкл на тех фотографиях, которые от неё остались. Алоизия того же роста и почти с той же восхитительной фигурой, что и Саффрон. Благодаря краске для волос, тонким латексным накладкам, едва меняющим черты, и целому чемоданчику прочих веществ и приспособлений первоклассный гримёр преобразил её так эффективно, что Генри Сайфанкл мог бы принять её за Саффрон даже в освещённой комнате.

История про аварию на мотоцикле была выдумкой. Красота у неё при ней — как и её деревенский акцент. Она так решительно хотела донести до Генри Сайфанкла истину, что целую неделю ежедневно по нескольку часов занималась с преподавателем речи, чтобы произнести девятнадцать слов без единого сельского оттенка арканзасской глуши: Погибель Эдема ждала тебя; одним укусом он приветствует тебя в своём вечном царстве.

Любимая кузина Алоизии, Мейбл Джин, страдала болезнью Шарко—Мари—Тута, названной по фамилиям трёх французских врачей, которые впервые описали её. У больных с этим диагнозом постепенно деградируют нервы, ведущие к кистям и ступням, и уменьшается мышечная масса на конечностях. В тридцать два Мейбл Джин уже требовалась помощь, чтобы открывать крышки с резьбой, писать и застёгивать пуговицы. Со стопами у неё тоже были проблемы, но инвалидная коляска ей не нужна была; пациентам с этой болезнью она требуется редко. Мейбл Джин — верующая христианка и, по её собственным словам, «чокнутая оптимистка» — жила полной и счастливой жизнью благодаря лечебной физкультуре, ортезам и обувным стелькам. Болезнь не влияет ни на интеллект, ни на ожидаемую продолжительность жизни; поэтому стало шоком, когда год назад Мейбл Джин умерла от эмболии сосудов головного мозга. Скорбящие Фошёры и не думали винить её врача — пока к ним не пришёл Безымянный и не попросил помочь довести до доктора Генри Сайфанкла правду и её последствия.

Теперь Алоизия — в образе Саффрон — говорит:

— Когда дедуля Отис уверовал, что Док Генри это сделал, он уже готов был уволочь его в лес, шарахнуть в голову и бросить там — глядишь, зверьё какое найдёт и решит, что оно вкусненькое.

— Я рад, что он всё-таки пришёл к мысли: Сайфанкл заслуживает большего, чем быстрая смерть, — говорит Безымянный.

— Я так полагаю, дедуля Отис и прежде так думал про иных невежественных мерзавцев.

— Подозреваю, ты права.

— Так и принесите Докy Генри правду, чтоб он прочувствовал, что натворил, чтоб захотел не быть тем, кто он есть.

— Именно, — соглашается Безымянный, разглядывая на экране спутникового телефона карту местности. Миганием красной точки отмечено положение врача и его продвижение по лесу — благодаря GPS-метке, которая сейчас находится где-то у него в верхнем отделе ободочной кишки.

— Оно, конечно, чудно, — говорит Алоизия, — как ваша контора наваливает гору горя на таких, как Док Генри, а с нами, Фошёрами, работать — не брезгует.

— Я ясно дал понять твоему деду: мне не по душе его порода и то, чем некоторые у вас в семье занимаются — метамфетамин и всё прочее. Я надеюсь, однажды он за это заплатит. Но у нас ограниченная миссия. Мы занимаемся преступниками, которых система прикрывает, теми, кто неприкасаем — потому что культура и политика сейчас настолько прогнили.

— У дедули закон в кармане, — говорит Алоизия, — от этого жуткого шерифа и до тех пустобрёхов, что плетут свои паутины в капитолии штата.

— Да, но то одно ведомство, то другое всегда ищет, как бы прижать преступный клан. Так амбициозный генеральный прокурор прокладывает себе дорогу в губернаторы или сенаторы. Рано или поздно очередь дойдёт и до Фошёров. А вот такие, как Сайфанкл, всегда выходят сухими из воды.

— И всё ж таки, тратить большие деньги на то, что пуля сделала бы дешевле… видать, вам и правда нравится мучить таких, как Док Генри.

Её слова раздражают его.

— Это не так.

— А как же не так?

— Во-первых, это деньги организации, не мои. Эти операции планирует человек, известный как Туз Бубен. И дело не в том, что мне «нравится». Просто есть удовлетворение от того, что исправляешь несправедливость.

— Я без обид, мистер Сёзе, — говорит Алоизия, — но в здании капитолия целая толпа сидит — все ту же речь толкают, а ни единого слова от души не имеют.

Безымянный не хочет спорить. Она союзница, не враг. Не отрывая внимания от экрана телефона, он говорит:

— Генри идёт к дороге. Наверное, надеется остановить машину. Похоже, выйдет из деревьев возле того знака ограничения скорости впереди.

Они — и агент по имени Джош, загримированный под запущенный случай акромегалии, — играют с Генри уже двадцать минут, с тех пор как тот бросился в лес. Это будет третий раз, когда он неожиданно окажется лицом к лицу с Алоизией — после того как четырежды столкнулся с горбуном.

Когда они выходят из Range Rover и направляются к дорожному знаку в тридцати ярдах к югу, Алоизия говорит:

— Я и прежде мужикам сердца портила — да помельче. Посмотрим-ка, смогу ли я дать последний удар по поганому моторчику Генри. Мне бы в радость, кабы это я была та, кто это сделает.

Безымянный, расстегнув пиджак, чтобы в случае чего быстрее выхватить «Глок» из кобуры на правом бедре, займёт позицию за деревом — но достаточно близко к Алоизии, чтобы прийти ей на помощь, если это понадобится. Генри Сайфанкл никогда легально не покупал огнестрельное оружие, а с учётом его чувства неуязвимости он вряд ли и на чёрном рынке обзавёлся пистолетом. И всё же в панике — как любое загнанное в угол животное — он может попытаться ударить её.

14

Когда Генри выбирается к дороге, двойник Саффрон снова ждёт его со змеёй. Что ему следовало бы сделать — подобрать несколько камней и броситься на неё быстро и яростно, целить в голову, забить эту суку камнями, свалить. Змея, должно быть, не ядовитая: будь она ядовитой, она не держала бы её так небрежно — или вообще не взяла бы в руки. Однако эта женщина, как и Саффрон, высокая, ладная, наверняка сильная, а Генри не боец. Драться — мерзко. Драться — удел тупых скотов. Свою жизненно важную работу он делает мягко, изящно, элегантно: лекарствами и ядовитыми веществами, иглами шприцов, тщательно отмеренными передозировками и бесшумными эмболиями. В схватке его могут убить… или обезобразить — так, что он уже никогда не сможет смотреть в зеркало, не желая себе смерти, никогда не сможет ходить среди красивых, зная, что сам он больше не один из них.

Пока женщина улыбается ему в лунном свете и протягивает змею, в Генри что-то сдвигается. Разум — вот уж ирония — против его воли подводит его к краю иррациональности. Нелогично, чтобы кто-то инсценировал сцену в ресторане и написал всё, что последовало, лишь затем, чтобы пристыдить его и вынудить к признанию. Если бы его многочисленные акты милосердия заподозрили и неверно истолковали как преступления, те, кто питает эти подозрения, попытались бы добиться обвинения и протащить его через суд — каким бы бесплодным это ни оказалось, учитывая его репутацию и связи. Или же, если бы Отис Фошёр уверовал, что смерть Мейбл Джин, его племянницы, не была естественной, он выбил бы и вырезал правду из Генри вполне обычными орудиями пытки. И столь же нелогично, что куда бы Генри ни бежал в тёмном лесу, они всё равно его там ждут.