11

Шериф Дюбуа не смотрит телевизионные новости и не читает «приличные» газеты. Просветления он ищет в более пёстрых таблоидах — в тех, у кого хватает смелости рассказывать то, что остальные СМИ замалчивают, лишь бы не тревожить публику, — и регулярно заходит на их сайты. Он знает: подлинная история мира скрыта, и что Где-то Там Есть Нечто.

Не раз шериф видел среди звёзд странные вещи. Над малонаселёнными горами Уошито раскинулись одни из самых ясных небес в Америке; и порой по этим небесам проходит такое, что никогда не взлетало ни с одного земного аэродрома. Шериф считает: то, что он наблюдал, катаясь по пустынным просёлкам, — НЛО. Он никому не рассказывал об этом опыте, но увлёкся мрачной научной фантастикой. Он не боится ни мужчин, ни женщин, однако не глупее того учёного парня, Хокинга, который говорил: любая инопланетная раса, способная на межзвёздные перелёты, скорее поработит человечество или сотрёт его с лица земли, чем прилетит с миром. Поэтому у него в подвале — горы оружия и боеприпасов. Поэтому он и ездит по ночам с двенадцатым калибром, заряженным пулевыми патронами, а не картечью: такая штука способна пробить кулачищем дырку в ком угодно и в чём угодно.

Сейчас, однако, шериф думает не столько про НЛО, сколько про пирог. Ему по-прежнему нужен бесплатный пирог и кофе — толстый кусок и две чашки, приятный бонус, на который, как он считает, его должность даёт ему право. Но аппетит немного отбивает тревога из-за Отиса Фошёра, отца преступного клана, который встречается с теми плохишами из Чикаго. Дюбуа сплёл по округу такую сложную сеть осведомителей, что ничто крупное не развивается без того, чтобы он не узнал об этом с самого начала. А значит, Отис принял исключительные меры, чтобы скрыть встречу; следовательно, то дело, которое старый хрыч обсуждает с городскими пройдохами, может обернуться для шерифа неприятными последствиями.

Многие думают, будто быть главным псом в окружном правопорядке — сплошное удовольствие: знать грязные секреты продажных политиков, которые их уничтожат, быть тем самым своим мужиком, который может использовать грозную силу закона — раздавить врага или, наоборот, спустить другу с рук любое преступление. На деле власть и тревога сплетены. Когда ты большой пёс, все шавки мечтают откусить тебе яйца и занять твоё место, — перспектива, от которой даже такой самоуверенный человек, как Ламонт Дюбуа, становится нервным.

Колесив по просёлкам и гадая, что там обсуждают в «Едальне Фошёра», он всё сильнее бесится из-за того, что его лишили пирога и кофе. Бесплатные пирог и кофе — это не просто пирог и кофе; это символы его власти, подтверждение его силы. За все годы службы он ни разу не заказывал пирог с кофе — или что угодно другое — и не платил за это, и уж тем более ему ни разу не отказывали. Миля за милей он всё навязчивее думает о щедром куске пирога с кокосовым кремом; образ этого пирога блестит у него в воображении так ясно, будто стоит перед глазами.

Шериф — человек разнообразных аппетитов. Когда он не может утолить одно желание, когда ему приходится отложить удовольствие одного рода, он умеет на время заглушить голод, потакая чему-то другому, что ему хочется. В нынешних обстоятельствах, чтобы вытеснить из головы этот пирог, ему бы надо найти какого-нибудь бродягу, какого-нибудь хобо — и избить его в хлам. Но это, скорее всего, работа на улице, а ночь становится всё холоднее. Второй по качеству вариант — секс с Лекси Симмонс.

Лекси девятнадцать. Отец у неё пастор, мать — учительница начальных классов. Лекси, всё ещё живя дома, — всего лишь запутавшаяся девчонка, которая подсела на дабы ТГК. Поймав её на этом, шериф пообещал арестовать её и развалить репутацию её семьи — или проявить милость, сохранить тайну, даже подкидывать ей бесплатно, — в обмен всего лишь на то, чтобы время от времени пользоваться её спелым ртом и телом. Сегодняшняя травка в десять раз сильнее той, что подростки курили тридцать лет назад, а дабы ещё мощнее. В подростковые годы частое употребление марихуаны в любом виде — особенно дабов — гарантирует, что мозг никогда не разовьётся как следует. Может, Лекси уже наделала достаточно дабов, чтобы это ударило по её рассудку: иначе как объяснить, что она так легко согласилась на сделку с Дюбуа, даже не настояв, чтобы он точно разъяснил, что именно имеет в виду под словами время от времени и пользоваться. После одной из их бурных встреч девчонка порой так израсходована, что не может идти ровно, ковыляя прочь от него, словно новорождённый жеребёнок. Теперь она привязана к нему уже не столько страхом разоблачения, сколько стыдом и омерзением к самой себе — и это ещё лучше, именно так он и хотел.

Мысль о нескольких часах с Лекси вытеснила из его внутреннего взгляда сладостный образ пирога с кокосовым кремом. Пока он едет, он набирает её номер. Ему нужно сказать ей всего одно слово: «Сейчас». Если она в пасторском доме с родителями, она выскользнет тайком. Если она с друзьями, скажет, что её позвала мать. К тому времени, как шериф доберётся домой, она будет сидеть на краю его кровати — голая и дрожащая.

Единственное, что сделало бы их отношения ещё более захватывающими, — если бы девчонка была внучкой Отиса Фошёра и знала рецепт того идеального пирога.

12

В этих старых, изъеденных временем горах подлесок часто редок — словно почва отдаёт все силы деревьям. Голая земля на извилистой оленьей тропе, утрамбованной несчётными поколениями копыт, светится, как бледный иней, там, где холодный лунный свет просеивается сквозь лес. То и дело встречающиеся скальные выходы, сглаженные тысячелетиями суровой непогоды и так же покрытые лунной патиной, служат отметками в памяти, направляя Генри Сайфанкла, который не раз проходил здесь. Он уверен, что ровно движется к мотелю, где его ждёт небольшой люкс, где он сможет позвонить врачу из своей клиники и уйти от заговора против него, — и всё же, несмотря на твёрдое чувство местности, он ощущает, что начинает теряться.

Его не сбивают с толку бесчисленные извивы тёмного леса, и он не настолько дезориентирован, чтобы забыть, где истинный север, — но он теряет чувство самого себя, того, кем был всегда: гения безупречного характера и абсолютной уверенности; человека постмодерна, отрицающего существование какой бы то ни было Истины и верящего, что каждый из нас создаёт собственную истину, столь же действительную, как любая другая. Его рваное дыхание, бешено колотящееся сердце, судорожное сжатие в животе выдают нравственную панику, к которой он прежде считал себя неспособным. Раз за разом, помимо воли, он вздрагивает и шарахается от более густой темноты среди зловещих, наслаивающихся теней — там ему чудится какое-то странное и ужасное присутствие; хотя это присутствие всякий раз оказывается всего лишь невинной игрой леса и луны, он реагирует всё более испуганно.

Отчаянно пытаясь вернуть над собой власть и остановить это сползание в болото суеверий, он замирает и упирается обеими ладонями в каменную гряду высотой со стол. Холодный камень реален, и лес реален, и луна реальна, и бледные облачка его дыхания реальны — и на этом всё. Угроза, на которую он снова и снова откликается, — выдумка его воображения. События в ресторане были инсценированы. Враги реальны, но они всего лишь плоть и кровь. И, сверх того, он оставил их позади. Поскольку он не несёт с собой света и достаточно хорошо знает лес, чтобы идти при лунном сиянии, у них нет способа его найти.

Он дышит медленнее, и бешеный пульс постепенно успокаивается, и он снова начинает узнавать себя — возвращает уверенность.

Чья-то рука сжимает ему плечо. Он вскрикивает, резко оборачивается — и оказывается лицом к лицу с мужчиной, изуродованным акромегалией. Он думает: в этом тусклом свете это существо должно быть менее отвратительным. Но полумрак набрасывает на жалкое лицо покров тайны, и человек кажется чем-то более страшным, чем он есть на самом деле. И тогда это видение из худшего кошмара доктора произносит хриплым, низким голосом: