Теперь, в 4:40 пополудни этой декабрьской среды, его «Галфстрим V» приземляется в Литл-Роке, где у частного терминала, прямо на перроне, его ждёт сияющий чёрный Cadillac Escalade, который держат здесь в ангаре для его периодических поездок. Через десять минут после посадки он уже на шоссе и идёт курсом к горам Уошито. В этой глухой, лесистой местности одна из его клиник принимает благодарных пациентов в радиусе сорока миль. Если повезёт, претендент на окончательное милосердие появится у него уже завтра.

Ему нужно успокаивающее удовольствие, которое приносит освобождение повреждённых людей от их бессмысленной жизни, потому что две ночи подряд его изматывает настойчивый сон: в нём безликая женщина бродит по зыбким теням, снова и снова шепча: Я скоро навещу тебя — спешившись, с погибелью Эдема.

Он уверен: пациент, которому требуется смерть, даст ему желанное облегчение. В первый же день своего предыдущего дежурства здесь он выехал на дом к молодой вдове, чей муж погиб, служа на Ближнем Востоке. Она страдала колитом на нервной почве и мучительным ячменём на одном глазу. Поскольку пациентка жила одна, Генри смог ввести ей в вену крупный пузырёк воздуха и наблюдать, как она умирает от эмболии. Вдобавок к двум её недугам она была, по его меркам, дурна собой, и Генри подумал о ней как о трифекте. Вывести эту печальную женщину из мира было не просто приятным — это было захватывающим, особенно потому, что, пока её тело остывало, он четыре часа подряд перерывал всё содержимое её дома, вникая в жалкие подробности её усечённой жизни, прежде чем позвонить шерифу и сообщить, что обнаружил пациентку мёртвой, когда приехал.

Сегодня вечером он не уйдёт далеко в горы. Как всегда, он остановится в «Едальне Фошёра», первоклассном ресторане, которым управляют члены семьи Фошёров, а оттуда проедет ещё две мили — до последнего трёхзвёздочного жилья между рестораном и клиникой, где у него забронирован двухкомнатный люкс в мотеле до середины февраля. Хотя он баснословно богат, он охотно отказывается от роскоши и живёт в обычных условиях в обмен на возможность действовать свободно в этой малонаселённой местности, где правоохранительные органы перегружены и настолько не привыкли к убийствам из милосердия, что остаются к ним фактически слепы. Кроме того, в кризисной ситуации шериф Ламонт Дюбуа вряд ли оскорбится, если ему предложат чемодан наличных в обмен на то, чтобы сосредоточить расследование где угодно, только не на Клинике сострадательной помощи и её высокочтимом основателе.

Волнистая дорога вьётся по холмам, ныряет в лощины, где туман скользит во тьме, как процессия духов, идущих навстречу своей судьбе. Горы, сточенные тысячелетиями непогоды, не образуют крутых скальных стен — лишь плавные скаты, словно бы сама местность была вдохновлена женским телом.

Генри ведёт «Эскалейд» по широкому виражу, и впереди справа вспыхивают огни ресторана: название, выведенное голубым курсивом; ленты красного и синего неона вдоль карнизов; тёплое золотое сияние в окнах. Самая горячая пора для «Едальни Фошёра» — туристический сезон, с апреля по октябрь, когда сюда тысячами идут пешие туристы, когда рыболовы съезжаются к здешним богатым рыбой водам, и когда, начиная с середины сентября, других манит зрелище осенних красок. Теперь, в межсезонье, ресторан обычно набит местными только с пятницы по воскресенье. В эту среду Генри ожидал увидеть на парковке, пожалуй, с десяток машин, но там нет ни одной; возможно, идёт важный матч — или что-то ещё, что удерживает людей дома перед телевизорами.

Одило Фошёр и его жена, Кларетт, ждут Генри; когда он в Арканзасе, он ужинает здесь как минимум пять вечеров в неделю, а летом, когда свет долго лежит на земле, нередко проходит пешком две мили через лес от своего мотеля. Его привычный угловой столик будет для него зарезервирован. Они припасут маленькие бутылочки его любимых красного и белого вина. Каждый вечер его обслуживает одна и та же официантка — Алоизия Фошёр, племянница хозяев, девушка чуть за двадцать. Она красива, настолько, что Генри мог бы с ней переспать, если бы слегка прищурился, — и если бы она никогда не говорила. К несчастью, тягучая манера речи и местная грамматика, звучащие в её голосе, уродливы.

7

Range Rover стоит на грунтовой служебной лесной дороге, скрытый от движения на шоссе. В машине Безымянный один, но он находится во главе цепочки из ещё восьми автомобилей, которыми управляют агенты Туза; в них — двадцать два пассажира, каждому из которых заплатили по тридцать тысяч долларов за службу и молчание. Нескольким доводилось получать медицинскую помощь у сотрудников Клиники сострадательной помощи, но никто из них не был пациентом Генри Сайфанкла. Однако у всех двадцати двух есть любимый родственник или близкий друг, ставший получателем настойчивой милости доктора. Некоторые и прежде подозревали его; другие относились к нему с уважением; но теперь все убеждены в его виновности. Доказательства, которые представили бы агенты Туза, продажный шериф Ламонт Дюбуа — как и другие люди в окружных и штатных властных структурах — просто отверг бы. Но, как обычно, простые люди мудрее и лучше умеют распознавать правду о вещах, чем элиты, которые утверждают, будто служат им.

Декабрьская ночь приятно прохладна. Безымянный оставляет приоткрытым водительское окно, потому что лесной воздух свеж и сладок, пахнет соснами.

Из самой глубины леса доносятся кличи сов — такие одинокие, как любой звук, что ему доводилось слышать. Похоже, птицы требуют, чтобы он назвал себя и объяснился, но он не в силах этого сделать. Какая-то странная наука избавила его от всех воспоминаний о прежней, по-видимому тяжкой жизни, подарила чувство времени настолько точное, что ему не нужны ни наручные часы, ни будильник, а порой — и ясновидческие вспышки прошлого или будущего. Он понимает, что должен быть благодарен за позволение забыть, но хоть тяжесть памяти снята с него, бремя тайны почти так же тяжело.

Как человек без прошлого, он целиком определяет себя своей нынешней работой — и этого недостаточно. Он охотится не за справедливостью для людей вроде Генри Сайфанкла, потому что справедливость так меняется от эпохи к эпохе и от культуры к культуре и так часто основана на эмоциях, что никогда не может быть высшим мерилом жизни; он ищет истину — жёсткую истину — и надеется добиться, чтобы его цели столкнулись с её последствиями. Но он ничего не знает о правде о самом себе, и, не имея прошлого, на котором можно строить, всё меньше способен увидеть будущее, ради которого стоило бы стремиться. Они — кто бы они ни были — не позволяют ему помнить даже то, что ему снится, эти ночные фантазии, которые могли бы быть целительными; поэтому его неизвестное прошлое гноится в нём и не даёт покоя. В последнее время одиночество порой становится безысходным. Он чувствует: приближается переломный момент — или момент срыва — после которого ничто уже не сможет продолжаться так, как шло все эти месяцы.

Телефон сообщает о сообщении от Кларетт, совладелицы «Едальни Фошёра», где разыграется следующий акт. Добрый доктор только что въехал на тамошнюю парковку.

Поскольку ресторан менее чем в миле отсюда, он подождёт несколько минут, прежде чем завести двигатель и повести колонну к «Едальне Фошёра», чтобы Кларетт успела проводить Генри к его столику и подготовить сцену.

Совы умолкли, словно каким-то образом поняли ответ на свой вопрос и были им встревожены.

8

Привлекательная, но лишь бледное отражение своей ослепительной племянницы, Кларетт стоит у стойки хостес, когда в зловеще тихий ресторан входит Генри Сайфанкл. Она встречает его тёплой улыбкой и обнимает.

— Вот те крест, Док, время для вас вспять пошло. С каждым разом, как вы сюда наведываетесь, всё моложе выглядите.

— Я по-прежнему верен множеству своих дурных привычек, — уверяет он. — Всё заслуга хороших генов. А вы и сами, прямо сказать, хорошеете.