Здесь любят говорить что-нибудь вроде «прямо сказать», и хотя такие обороты раздражают Генри, он и сам пользуется ими, чтобы местным казалось: несмотря на образование и благородное воспитание, он свой.

— Что-то нынче тихо, — замечает он.

— Ой, оживёт, не сомневайтесь. У нас тут брони — скоро будем хвосты наизнанку выворачивать.

Она ведёт Генри к его любимому столику — в углу, подальше от кухни, вне самого оживлённого потока и подальше от окон, чтобы шум моторов и хлопающих дверей не тревожил его. Столик на двоих; он садится лицом к залу, чтобы наблюдать за каждым движением гибкой, щедро одарённой природой Алоизии и развлекаться, безмолвно потешаясь над деревенщиной в их простецкой одежде и первобытных причёсках.

— Вашу обычную закуску закажем? — спрашивает Кларетт. — Мартини на Grey Goose, еле слышный шепоток вермута, одинокая оливка?

— Прямо как домой вернулся! — говорит Генри. — Как там твоя худшая половина?

— Одило на кухне, под колпаком, гоняет парней, когда не щиплет девчонок за задницы. Небось потом заглянет — себе похвалу выпросить за стряпню. А пока что — пришлю вам ваш убойный мартини.

Еда будет безупречной, а обслуживание — идеальным, потому что ресторан относится к числу легальных предприятий, финансируемых отцом Одило, Отисом Фошёром, который давно возглавляет один из крупнейших преступных кланов Юга и требует от всех своих операций — и криминальных, и законных — высочайшего уровня. Метамфетамин, который, по слухам, варит старик, и блюда, которые готовит его сын, всегда превосходны и нигде больше в Арканзасе не имеют равных. Как самый мудрый из мафиозных боссов, Отис держит часть детей и внуков при себе — по тёмной стороне империи, — а других родственников побуждает быть порядочными гражданами и управлять безупречно чистыми бизнесами, которые может купить для них его грязное золото. Истина о семье Фошёров известна всем; ими восхищаются за власть и за рабочие места, которые они дают стольким жителям округа. Хотя в церковь Отис не ходит, он построил несколько храмов и щедр к духовенству. Фошёры — арканзасская легенда, и Генри чувствует с ними родство: он тоже ведёт двойную жизнь — лечит больных и при этом неуклонно прореживает человеческое стадо. По мнению Генри, те, кто покупает наркотики у Отиса, — слабые эмоционально и/или умственно, а это разновидность уродства. Многие из них зачахнут от своей привычки за несколько лет или раньше умрут от передоза; следовательно, Фошёры тоже служат делу утилитарной этики, делая мир красивее.

Генри принёс с собой тоненький томик стихов Т. С. Элиота не потому, что любит поэзию или ценит Элиота, а потому, что может делать вид, будто поглощён чтением, одновременно исподтишка наблюдая забавный плебс и представляя Алоизию голой. Кроме того, доктор, который читает стихи, сидя в очках-полулунах и в галстуке-бабочке, скорее будет казаться мягким человеком, а не тем, кого хоть кто-то заподозрит в убийствах из милосердия.

Поскольку таращиться не на кого и не над кем безмолвно насмехаться, он читает несколько строк, бормоча вслух:

— «Время прошлое и время будущее, что могло быть и что было, указывают на один конец, который всегда присутствует».

Он перечитывает эти строки, пытаясь уловить смысл, но они вызывают у него уродливые образы, которые он терпеть не намерен. Он одёргивает себя: лучше делать вид, что читает стихи, чем действительно рисковать чтением и тем самым впустить в голову извращённое мышление поэта.

Голос официантки звучит томно, когда она ставит мартини на столик:

— Немного хорошего Goose для гусака.

Но это не Алоизия. Он поднимает глаза от книги и видит, что его обслуживает бледное, пухлое создание с жутким багрово-фиолетовым родимым пятном — винным пятном, — покрывающим половину лба и почти всю левую сторону луноликого лица.

— Меня зовут Кейтлин, — объявляет она. — Я вас сегодня обслуживаю.

Мысль о том, что она будет «обслуживать» Генри, посылает дрожь по его позвоночнику.

— Хлебец, ежели хотите. Одило печёт — хорошо выходит.

— Ах, нет. Нет, я слежу за… — слово ускользает, но он ловит его. — Слежу за углеводами. Сокращаю углеводы.

— Воды принести?

Она должна была бы компенсировать это винное пятно тем, что стала бы самой очаровательной и приятной женщиной, когда-либо надевавшей официантскую форму, но вместо этого кажется равнодушной — даже слегка угрюмой.

— Только мартини, — говорит он. — Потом вино. И меню бы не помешало. Сегодня есть какие-нибудь специальные блюда?

Она пожимает плечами.

— Не в курсе я этих ваших специальных. Узнаю.

Когда она отворачивается от стола, Генри по привычке смотрит на её ягодицы. И тут — никакая не Алоизия. Он поспешно отводит глаза, чтобы не потерять аппетит.

Он не осознаёт, насколько его выбила из колеи эта встреча, пока, притворяясь, что читает Элиота, не обнаруживает: он слишком быстро выпил половину мартини.

Как раз в этот момент Кларетт приносит меню. Она просит его потерпеть Кейтлин: девчонка новая.

— Питьё по вкусу, Док?

— Совершенство. Но где же твоя очаровательная племянница?

— Алоизия? Бедняжка… в аварию на мотоцикле попала. Я же ей говорила — будет беда, если не бросит эту зверюгу.

— Она пострадала? С ней всё будет хорошо? Её… обезобразило? — спрашивает он и с досадой слышит, как сам выдаёт главное, что его волнует в третьей части вопроса.

На лбу у Кларетт появляется складка — и тут же разглаживается.

— Обезобразило? Господи Иисусе, нет. Сейчас-то она выглядит как куриное филе, которое отбили молотком для отбивных и наполовину поджарили. Но ничего не сломано. Ссадины да порезы заживут. Синяки сойдут.

Генри мучает мысль: в следующий раз, увидев Алоизию, он наверняка заметит шрам — каким бы маленьким и бледным он ни был, — которого другие не увидят, но который для него, при его утончённой чувствительности, сделает невозможными дальнейшие фантазии о том, как он однажды вылечит девушке отвратительный акцент и затащит её в постель.

Хуже того, он может почувствовать, что обязан освободить её от ужасных страданий, которые она теперь должна терпеть из-за своей новой некрасивости. Практиковать своё милосердие на ком-то из семьи Фошёров может оказаться опасно.

— Вы в порядке, Док?

Он уже взял мартини. Он понимает, что вот-вот выпьет вторую половину одним глотком, и ставит бокал обратно, так и не отпив.

— Мне очень жаль это слышать.

— Ой, она крепкая, эта девчонка. Будет как огурчик и через недельку-другую вернётся к работе. А вы уж наслаждайтесь мартини, а я прослежу, чтобы наша Кейтлин не забывала про вас.

Он пьёт медленно, глядя на пламя свечи в гранёном хрустальном стаканчике на столе, и очень скоро его нервы водканизируются. Генри переживёт Кейтлин неделю, а когда Алоизия вернётся, она снова будет радовать его своей красотой — даже если следы аварии навсегда оставят на ней какой-нибудь изъян. В конце концов, она ему не жена. То, что было бы нестерпимо в супруге, можно стерпеть в простой официантке.

Придя в себя, он изучает меню, когда звон дверного колокольчика даёт понять: он больше не единственный посетитель. К стойке хостес подходят мужчина, женщина и двое подростков.

Мужчина примерно метр девяносто три ростом и крепко сложен. Может быть, бывший военный. Правая рука — протез, тускло поблёскивающий, как матовая сталь. Женщина — не ослепительная красавица, но достаточно миловидная, чтобы её не нужно было убивать. Юный брат и сестра — оба с синдромом Дауна.

9

Range Rover стоит поперёк въезда на парковку, перекрывая путь любому клиенту, который мог бы приехать без брони. Туз Бубен выкупил «Едальню Фошёра» на весь вечер — за цену, равную прибыли заведения за шесть месяцев. Безымянный стоит рядом с машиной, готовый отвадить нежеланных посетителей историей о частном праздновании дня рождения.

Луна — лицо мумифицированного фараона, обёрнутого тонкими, рваными облаками, а плодородные леса этих древних гор неподвижны, как бесплодные пески на безвоздушной планете. Ночь пугающе чужая, и Безымянному почти кажется, будто реальность вот-вот соскользнёт прочь — как это бывает, когда на него накатывает видение. Но минута за минутой ясновидение его не тревожит.