К их свадебному дню он тратит целое состояние, чтобы украсить главную улицу Довтауна так, словно на дворе Рождество в октябре, ведь Рождество — любимый праздник его невесты. Самое большое здание в этой деревушке — окружной грейндж-холл. Команда организаторов, прилетевшая из Лас-Вегаса чартерным реактивным самолётом, превращает это скромное строение в сказку, среди прочего — с тысячами роз и других свежих цветов, доставленных за ночь из Калифорнии в двух восемнадцатиколёсных рефрижераторных фурах. Саффрон — самый любимый житель Довтауна, да и у Амоса есть почитатели, так что на свадьбу и приём приглашено почти три сотни гостей — многие из них ужасающе невзрачны, а некоторые и вовсе отвратительны.

Поскольку Амос ни за что не согласится жить где-либо, кроме этой глуши, а Саффрон слишком любит отца, чтобы быть от него далеко, Генри покупает лучшее ранчо во всём округе. Он нанимает международную дизайнерскую фирму и лучшего подрядчика в штате, чтобы быстро превратить большой главный дом в столь превосходный образец юго-западного стиля, что редактор Architectural Digest почти непрерывно плачет от радости, пока ей показывают его.

— У вас самое утончённое чувство красоты, какое я когда-либо видела, — говорит она Генри, и хотя он не красуется, и не жеманится тоже.

Молодожёны счастливы в своей сияющей жизни. Саффрон Уэзерби-Сайфанкл — наездница; на лошади она выглядит великолепно, как валькирия, если бы у валькирий не было крыльев и они ездили верхом, а не летали. Она любит свою старую кобылу Джинджер, и Генри не возражает, что она держит эту клячу, хотя покупает ей кобылу несравненной линии и большей красоты. Новую лошадь они называют Вельвет. Однажды, объезжая холмы и долины огромного ранчо, Саффрон падает с Вельвет. Падение не калечит её, но Саффрон приземляется на гремучую змею, и та кусает её за руку. К счастью, до дома — всего четыре минуты верхом, любящий муж оказывается дома, и у него среди лекарств и медикаментов есть противозмеиная сыворотка. По несчастью, укус тяжёлый, яд силён, начинаются осложнения, и в конце концов мизинец на левой руке Саффрон приходится ампутировать.

Генри заботливо выхаживает жену после этой травмы и уверяет её, что потеря мизинца никак не скажется на качестве её жизни. Разумеется, после этого увечья он уже не одержим ею. Вид её совершенного лица и тела больше не зачаровывает его, как прежде. Когда страсть должна бы подхватывать и уносить его, он замечает, что мысли — а затем и взгляд — снова и снова соскальзывают к её четырёхпалой руке. Он подумывает попросить её надевать одну перчатку, когда они занимаются любовью. Но от этой хитрости не будет толку: даже если набить мизинчик перчатки так, чтобы он не болтался, он всё равно будет знать, что внутри — и чего там нет.

После того как выясняется, что у Саффрон была не диагностированная сердечная патология, и она тихо умирает во сне от обширного инфаркта, отец и муж рыдают в объятиях друг друга. В последующие дни, однако, кажется, они отдаляются, и жители Довтауна думают: должно быть, ни один не в силах вынести собственного горя и горя другого. По деревне судачат, что доктор Сайфанкл худеет и неделя за неделей бледнеет; говорят, дух его так низко пал, что и муравей под ним не проползёт, и опасаются, что в минуту уныния он может натворить бед. Когда Амос Уэзерби принимает смертельную дозу снотворного, а затем ложится в ванну и перерезает себе одно запястье, проведение вскрытия ложится на доктора Сайфанкла, который в этом округе также является коронером. Доктор настолько раздавлен этой мрачной обязанностью, что, закончив, подаёт уведомление племенному совету навахо и выставляет ранчо на продажу. Хотя он полюбил эту землю и её людей, Нью-Мексико изрезана слишком многими тёмными воспоминаниями, слишком многими невыносимыми трагедиями. Он говорит: если ему и удастся когда-нибудь найти хоть малую толику счастья, то только где-нибудь далеко отсюда.

Без боли Саффрон уснула в смерть, и уход Амоса был столь же мирным, потому что запястье он перерезал лишь после того, как снотворное усыпило его. Нежен ангел смерти, миссия его — милосердие.

5

Перед медицинской процедурой, проведённой в гостиничном номере доктора Сайфанкла, Безымянный побывал в Мексике в серый декабрьский день.

Ветер злой, пропахший древесным дымом; он щиплет ноздри и оставляет во рту кислый привкус.

Трущобы, где Генри Сайфанкл провёл три года, служа бедным, — между получением специализации по кардиологии и годичной работой в ведущей больнице Лос-Анджелеса, — это самое убогое место из всех, какие Безымянному доводилось видеть. Некоторые лачуги сколочены из найденных досок, утеплены тряпьём и газетами, которые прибиты к стенам листами степлерного пластика. Другие жилища — ненадёжные нагромождения бетонных блоков и гофрированного листового металла; палатки, залатанные в десятках мест; сильно проржавевшие грузовые контейнеры; каркасы древних автомобилей без шин. Некоторые жители, у которых, возможно, нет ничего, кроме спальника или гнезда из одеял, жмутся к открытым кострам в старых нефтяных бочках. Узкие проходы петляют так, словно их первоначально размечал пьяный планировщик. Если в этом районе и есть власть, то это не полиция, а молодые люди с татуировками бандитских знаков на шее и на руках.

Жизнь здесь хрупка и часто недолга. Но даже через шесть лет после того, как Сайфанкл покинул это место, некоторые жители хорошо его помнят. Они нередко реагируют эмоционально на фотографию, которую Безымянный им показывает. В тех жилищах, где на видном месте распятия или изображения Святого Сердца, некоторые улыбаются и называют Сайфанкла «святым Генри», но другие отшатываются от его изображения и кричат: «Diablo!» Один старик пытается вырвать фотографию, словно чтобы разорвать её в клочья, снова и снова выкрикивая: «Médico Muerte.» Доктор Смерть.

Этим людям есть что рассказать. Безымянный говорит по-испански и пришёл сюда слушать.

Спустя несколько дней, на обратном пути к границе США, Безымянный вспоминает несколько строк Т. С. Элиота: Время прошлое и время будущее, что могло быть и что было, указывают на один конец, который всегда присутствует. Он думает, читал ли Генри Сайфанкл Элиота — и бывает ли Генри хоть когда-нибудь страшно, как и должно бы быть.

6

После того как Генри Сайфанкл воплотил свою миссию милосердия и облагораживания и в отечественных, и в зарубежных условиях — и в большой городской больнице, и в скромном кабинете на земле коренных американцев, — он решил направить значительную часть наследства на создание трёх бесплатных клиник в сельских районах Америки, где медицинская помощь особенно недоступна. Врачи и медсёстры, работающие в этих благотворительных учреждениях, получают щедрое жалованье и пользуются отличными социальными льготами. Их отобрали за профессиональные навыки, но также и за приверженность утилитаристской биоэтике, хотя они и не подозревают, что именно их медицинская философия была главным критерием отбора, — и уж тем более не догадываются, что Генри куда более страстный утилитарист, чем они, и чем они вообще способны вообразить. Генри по очереди работает во всех трёх клиниках — якобы чтобы следить за соблюдением стандартов, — но на деле затем, чтобы лично распространять своё агрессивное милосердие достаточно широко: тогда никакая местная власть, сочувствующая инвалидам или некрасивым, с меньшей вероятностью заподозрит его. Он вкалывает по пятьдесят—шестьдесят часов в неделю два месяца подряд в одной клинике, затем берёт неделю отпуска — и переезжает в следующую.

Большинству такой график показался бы изнурительным, а жизнь — одинокой, но Генри счастливее, чем когда-либо. Он всегда присматривается, не встретится ли ему новая Саффрон, но, побывав мужем женщины физического совершенства, на меньшее он согласиться не может. Он знает, что, возможно, никогда не найдёт другую такого уровня, — и его это устраивает. Романтика в его жизни всё же есть: порой, прекращая чью-то жизнь, он достигает столь яростного экстаза, что рядом всегда должна быть запасная смена белья. А если он просыпается в тёмную ночь души, воспоминания о тех, кого он освободил от мизери, столь живы, что и без женского прикосновения он тоже чувствует себя удовлетворённым.