Они отходят от монет, и Джимми говорит:

— В этом районе есть и другие выходы, хоть ни один и не такой удобный, как этот.

— Только скажи, что нам не придётся перебраться из ливнёвки в канализацию.

Джимми ухмыляется:

— Так это не работает.

— Вот и хорошо. Это новые ботинки.

25

Даже в самую хорошую погоду Спидо — не любитель природы, а в такой день ему бы куда больше хотелось сидеть в бильярдной или в баре, где в задней комнате режутся в покер. Но вот он торчит на подъёмной станции вместе с Пойнтменом, задубев до чёрта, и уже не уверен, зачем вообще. Два часа назад это казалось хорошей идеей — залечь и дождаться Фримена с его приятелем, чтобы потом с ними поиграться, когда они вернутся, — только, может, они вообще не вернутся тем же путём, каким ушли. На Спидо стёганая куртка с капюшоном, но что бы за дерьмо ни было в подкладке, этого мало против такого холода — такого, что можно и соски отморозить.

— С меня хватит этого дерьма, — говорит он. — Валим отсюда.

— Но это же наш большой шанс подлизаться к Доктору Зеду.

— Может, тогда и был шанс, а теперь — никакого. И вообще, Зед может поцеловать меня в зад. Он никакой не доктор, кстати.

— Все знают, что никакой. Он просто так себя называет — как ты себя зовёшь Спидо.

— Может, я начну зваться Папой Спидо. Ты стой тут хоть до тех пор, пока не начнёшь ссать кубиками льда, а я сваливаю.

— Слушай, так правда бывает, что ли?

— Что бывает?

— Ну, про кубики льда. Я как-то камень из почки выводил — думал, сдохну.

— Может, надо было, — говорит Спидо, направляясь к улице и щурясь от метели, что слепит его наполовину. — Маму бы порадовал.

Вертикальный коллектор, пожалуй, фута три шириной, но такой старый, что сделан не из формованного бетона. Учитывая, сколько десятилетий эти обожжённые кирпичи в деле, держатся они неплохо.

Джимми взбирается на десять футов вверх, отжимает решётку стока в сторону и выбирается наружу. Когда вслед за ним поднимается Безымянный, он обнаруживает, что они в переулке: по обеим сторонам — заброшенные жилые дома, задними дворами выходящие сюда.

Пока они были под землёй, температура провалилась куда-то в арктику, а ветер усилился. Условия почти до белой мглы, и кажется, будто буря стирает город.

— В какую сторону дом, где ты прячешься? — спрашивает Джимми, перекрикивая шторм.

Эйдетическая память — способность ярко, с надёжной точностью и изумительной детализацией вспоминать всё, что видел, — здесь Безымянному куда менее полезна: бесконечная пелена метельного снега размывает или вовсе скрывает любые ориентиры. Он говорит:

— Кажется, туда, — и идёт по ветру, а не против него.

Спидо идёт вслед за Пойнтменом вдоль забора из сетки-рабицы, который отделяет обречённый район от улицы, где они припарковались, когда впервые увидели этого ссыкуна Джимми Фримена в его дурацкой жёлтой зимней толстовке с капюшоном. Они ищут свой Escalade, поэтому на дома слева почти не смотрят. Спидо не думает о единственном, во что верит: что однажды у него будет такой куш, который изменит ему жизнь. И всё же в нужный момент он бросает взгляд налево, между двумя домами, — и, чтоб его, видит жёлтую куртку Фримена. Даже сквозь завесу снега, в тусклом штормовом свете и на расстоянии он различает и Фримена, и здоровяка, который был с ним раньше.

Со всей силы хлопнув Пойнтмена по затылку так, чтобы тот точно почувствовал, Спидо орёт:

— Это они! Это они!

Безымянный ведёт Джимми между двумя домами — из переулка на обсаженную деревьями улицу, где голые рисунки ветвей совпадают с узорами в его памяти. Птичья купальня в неглубоком палисаднике; крыльцо, где в перилах не хватает нескольких балясин; низкий забор из железных штакетин с калиткой, висящей на одной петле: метель этих ориентиров не скрывает.

— Четвёртая дверь вниз, справа, — говорит Безымянный.

В живом районе даже при лютом холоде и беспощадном ветре восторженные дети праздновали бы волшебство снега, добрую парализацию повседневной рутины и перспективу отмены занятий. Вчера эти улицы уже были пустынны, но теперь они ещё более одинокие и мрачные — архитектура отчаяния.

Сойдя с тротуара и подходя к безопасному дому, Безымянный вспоминает первое увиденное им видение — как Джимми застрелили, как он лежит лицом вниз, жёлтый капюшон на голове, голова повернута набок, один невидящий глаз широко открыт. Теперь Безымянный улавливает важную деталь того видения, ускользнувшую от него в шоке предсказанной очереди выстрелов: Джимми упал на землю, покрытую снегом.

Угроза для парня придёт не от Магинти и не от Уутона, а из неизвестного, непредсказуемого источника.

Безымянный останавливается у нижней ступеньки крыльца, поворачивается, проводит взглядом по белому дню. Ярдах в тридцати, заслонённые бурей, в улице будто дрейфуют к ним две расплывчатые фигуры — как ревенанты, вернувшиеся из Ада вершить дьявольскую работу.

Входная дверь не заперта; в районе, который ждёт бульдозеров и шар-баб, от замков нет толку.

Безымянный подталкивает Джимми вперёд — вверх по ступеням, на крыльцо.

— Иди, внутрь. Держись подальше от окон, на второй этаж — сейчас же.

Оставшись один на крыльце, стоя у распахнутой двери, Безымянный стягивает перчатки и роняет их. Вытаскивает револьвер из кобуры на бедре и держит его опущенной рукой, думая, будет ли он вообще полезен в такой свирепый ветер — разве что в упор.

Может, эти двое — вовсе не повод для тревоги. Может, это просто городские любопытные, которых тянет к странностям заброшенного района. Может, они выросли здесь и вернулись на сентиментальную прогулку. Может, это помощники Санта-Клауса — просто проверяют, не осталось ли тут детей, которым нужно доставить подарки в конце следующего месяца.

Держась подальше от тротуара, идя ближе к бордюру — чтобы пользоваться скудным прикрытием оголённых зимою деревьев, — не бегом в таких коварных условиях, но быстро, Спидо и Пойнтмен сближаются с Фрименом и его спутником, когда здоровяк внезапно разворачивается и замечает их. Парень ныряет внутрь, а незнакомец остаётся у открытой двери и смотрит, как они подходят.

В любом месте этого города со строгими законами об оружии — от пентхаусов в небоскрёбах до обречённых кварталов — вполне вероятно, что треть людей носит ствол скрытно. Спидо и Пойнтмен держат свои нелегальные автоматические пистолеты Glock 18 в левых руках, пряча их корпусом. Естественно ожидать, что у мужика на крыльце есть как минимум пятизарядный «тридцать-восьмой» или что-нибудь побольше. Монахини — единственные граждане, в ком можно быть уверенным, что они не таскают ствол, да и им Спидо не доверяет.

Пойнтмен понимает это не хуже Спидо — и понимает, что если мужик показал тебе пушку, специально или случайно, это ещё не повод ломать момент и превращать тихое противостояние в фейерверк Четвёртого июля. То, что знает Пойнтмен, не всегда влияет на то, что делает Пойнтмен.

Двое на улице, похоже, не заинтересованы Безымянным — будто просто прут прямо сквозь бурю. Но пока правые руки у них движутся синхронно с телом, левые висят строго вниз вдоль бедра, словно оба всё ещё частично парализованы после инсульта, — или пытаются скрыть стволы, которые в мгновение можно взять двуручным хватом. Если они всего лишь пара мелких гопников, вышедших на кошельки и часы, они уйдут, стоит ему показать свой Smith & Wesson, — что он и делает, пятясь в открытый дверной проём.

Несмотря на ограничения Пойнтмена, то, что заставляет Спидо продолжать с ним тусоваться, — это то, что, как сам Пойнтмен раньше сказал, когда он хочет, он злее любого. Спидо видел, как его напарник творил зверское насилие и над теми, кто переходил ему дорогу, и над теми, кто был ему совершенно чужим. Он калечит и уродует просто ради удовольствия. Однажды он ослепил молодую девчонку — только потому, что ему не понравилось, как она на него посмотрела. Спидо умеет быстро резать ножом или пустить пулю, хотя на более жёсткие штуки, вроде пыток, у него духу не хватает. Но его страшно развлекают азарт и фантазия, которые Пойнтмен привносит в такие занятия.