Минус этой дружбы в том, что Пойнтмен иногда втягивает их в скользкие ситуации, потому что срывается с пол-оборота. В этом плане он стал куда лучше, чем раньше; Спидо приписывает это своему стабилизирующему влиянию.

Но этого влияния оказывается недостаточно, когда незнакомец на крыльце показывает ствол. Он делает это не угрожающе; мужик просто хочет дать им понять, что у него есть, и тем самым подтолкнуть их свалить. Но по какой-то причине Пойнтмен воспринимает жест как нестерпимое оскорбление своей чести. Он сворачивает с улицы, выходит между двумя деревьями на тротуар, поднимает Glock 18 — и открывает огонь.

При таком воющем ветре, с такого расстояния, даже с автоматическим оружием, которое сыплет очередями по восемь-десять выстрелов, попадание не гарантировано — особенно учитывая, что Пойнтмен не тот, кого назовёшь метким стрелком. Стекло разлетается, дерево щепится, и мужик на крыльце либо падает, либо бросается в сторону через дверной проём, перекатываясь в темноту дома.

К тому моменту, как Пойнтмен проходит низкую калитку и выходит на дорожку к крыльцу, он уже опустошил Glock. Останавливается, выбрасывает пустой магазин и защёлкивает новый. Потом даёт очередь — звучит вроде выстрелов шесть, — чтобы мужик внутри держал голову ниже.

В такую бурю треск стрельбы не уйдёт за пределы этих обречённых улиц. Ни одна патрульная машина не проедет мимо, и никаких соседей нет, чтобы звонить 911. Возможно, эта уникальная приватность в сердце города щекочет Пойнтмена и вдохновляет на свою перестрелку в Додже.

Спидо идёт следом за Пойнтменом, потому что, ну да, он тоже любит старые вестерны — хотя там шериф никогда не получает пулю в живот так, как ты надеешься. К тому же они команда. И, может быть, всё это всё-таки приведёт к его большому кушу. Даже если единственная польза в том, что они завалят этого ссыкуна из ссыкунов, Джимми Фримена, — всё равно будет интересно: будет что потом рассказать шлюхе в постели после главного события, когда время ещё оплачено, а ему больше нечего сказать. Если жизнь не интересная, то зачем вообще жить?

Безымянному совсем не нравится стоять спиной к фасадной стене — между открытой дверью и разбитым окном. Этот дом наверняка десятилетиями исправно служил семьям, которые здесь жили, но его строили не для того, чтобы выдерживать шквальный обстрел высокоскоростными пулями в цельнометаллической оболочке. Те пули, что попадают в стойку каркаса, останавливаются, но те, что проходят между стойками, легко пробивают тонкую сухую обшивку, рвут утеплитель и пробивают внутренний гипсокартон — и всё ещё сохраняют достаточно силы, чтобы расколоть ему череп, окажись голова на пути.

Но он стоит именно там, потому что намерен шагнуть в дверной проём между очередями — там, где они никогда не ожидают его увидеть. Они пойдут быстро и нагло: подумают, что он с Джимми отступает через заднюю дверь. Если он удивит их своей собственной дерзостью, может, сумеет снять их, когда они окажутся на крыльце.

В паузе между очередями, разворачиваясь к проёму, он слышит другое оружие — не автомат, а самозарядное: бах, бах, бах.

Пойнтмен поднимается по ступеням крыльца, держась низко, готовый высыпать второй магазин в любого, кто рискнёт показаться в дверях.

Спидо идёт позади напарника, ещё не на ступенях; его острый взгляд и дуло Glock направлены на разбитое окно слева от двери — на случай, если оттуда попробуют выстрелить. Из-за того что снег в лихорадочном движении, из-за того что всё трясёт яростный ветер, из-за того что он вообразил спутника Фримена таким же ссыкуном, как и сам Джимми, и потому уверен, что тот в панике удирает, Спидо не видит, как его судьба подкрадывается слева — из-за угла дома. Первый выстрел предупреждает его, когда пуля выбивает ему плечо и почти сбивает с ног.

Боль мутит зрение, но, разворачиваясь к угрозе, он отчётливо видит Джимми — не дальше чем в десяти футах. Капюшон у парня откинут, волосы припорошены снегом, в обеих руках пистолет. Лицо у него не перекошено ни ненавистью, ни злостью; на нём другое — то, чему Спидо не может дать имени, — и это пугает его так, как он никогда раньше не пугался.

Второй выстрел мажет, но собственный ствол внезапно становится для Спидо слишком тяжёлым, чтобы поднять. Вспышку третьего выстрела он уже не видит.

Безымянный выходит в дверной проём в тот момент, когда дальний из двух мужчин оседает, разбрызгивая кровь — капли крапят снег, как ягоды остролиста.

Ближний, отвлечённый выстрелами, уложившими его напарника, даёт очередь примерно в сторону Джимми Фримена. Поняв, от какой опасности он отвлёкся, он поворачивает голову; один глаз у него закатывается, белка больше, чем радужки, — как у лошади в панике.

С расстояния в шесть футов Безымянный всаживает все пять патронов своего .357 в этого ублюдка — нанося ему куда больше вреда, чем нужно, — но экономить боеприпасы нет никакого смысла.

По привычке он откидывает барабан и быстро снаряжает Smith & Wesson пятью патронами через спидлоадер — хотя стрелять больше не в кого.

От выстрелов у него звенит в ушах, так что какое-то время он не слышит визгливого ветра.

Джимми выходит к ступеням. Поднимается на крыльцо.

Когда шум ветра постепенно возвращается, Безымянный кивает на пистолет в руке парня.

— Пушка Уутона.

— Ага.

— Я не знал, что ты её взял.

— Я думал, ты не захочешь.

— Хорошо, что взял. Ты в порядке?

— Вроде да… достаточно.

— Жаль, что тебе пришлось это сделать.

— Кому-то надо было. Они давно этого хотели.

— Ты их знаешь?

— Бандюки. Они звали меня к себе с двенадцати, а когда я в итоге так и не пошёл — тогда они просто стали охотиться на меня. Не представляю, как они нашли меня сегодня.

— Синхроничность. Всё случается так, как должно случиться. Дай мне пистолет. Я от него избавлюсь.

— Они не оставили нам выбора, да?

Безымянный говорит:

— Просто помни это — и всё будет нормально.

26

Нет никакой причины протирать поверхности в безопасном доме. Джимми там ничего не трогает. Безымянный не может таким образом сам себя уличить. Прежде чем начались эти задания, его отпечатки удалили — многократными обработками слабыми кислотами и лазерами.

Загрузив своё снаряжение в багажник Explorer, он и Джимми покидают мёртвый район. Даже за пределами этого кладбища украденных мечтаний — в три квадратных квартала — улицами ещё не занимались ни плуги, ни разбрасыватели соли, но внедорожник с полным приводом идёт по ним уверенно и мягко.

На светофоре Джимми показывает фотографию матери и отца, которую держит у себя в телефоне.

— Она красавица. И твой отец был красивым мужчиной, — говорит Безымянный, потому что это правда. — Ты очень на него похож.

— Его убили в день вроде этого, снег валил так, что ему и не стоило ехать на работу. На стрижку пришло бы не больше трёх-четырёх человек. Но он гордился своей парикмахерской и своим ремеслом. Он говорил, что тяжёлый труд держит мужчину честным, и что любой доллар, который ты не заработал, однажды может оказаться тем самым долларом, который тебе будет нужен больше всего.

Они едут в задумчивой тишине, пока Безымянный не спрашивает:

— Твой отец носил такую же жёлтую куртку, как у тебя?

— Да. Жёлтый был его любимым цветом. Парикмахерский столб у его салона был сделан на заказ — не красно-белый, а жёлто-белый. Кресла в салоне были обиты жёлтым. Он говорил, что канарейки поют такие счастливые песни потому, что они жёлтые.

Ясновидческое видение оказалось не предупреждением о грядущем убийстве, а проблеском убийства, случившегося одиннадцать лет назад. И всё же оно взбудоражило ему нервы и дало то самое преимущество, которое могло оказаться решающим для исхода этого дня.

Когда Безымянный паркуется у дома, где Джимми живёт в квартире вместе с матерью, он спрашивает: