Пока в носу жжёт вонь роз, он торопливо несётся через лабиринт помещений бункера; от его движения тянет сквозняком, и свечные огни раздуваются и качаются, а огромные крылатые пятна света и тени трепещут по стенам — будто это лаборатория безумного учёного, который разводит чудовищных мотыльков.

В приёмной он подходит к взрывозащитной двери и пытается открыть её — безуспешно. Эта стальная плита так плотно подогнана к раме, что не поддаётся, но он слышит снаружи слабое шипение ацетиленовой горелки: его тюремщики работают по ту сторону. Дверь не просто заперта; как и обещал тот, кто оглушил его, её заваривают намертво.

22

Без удовольствия, не испытывая ни малейшего морального удовлетворения от этой работы, но напоминая себе о множестве детей, которые либо становились сопутствующими потерями в бандитских войнах, либо оказывались намеренными мишенями психопатичных головорезов, Безымянный приваривает дверь к раме в трёх местах.

Если истина вообще что-то значит, тогда ты обязан действовать, когда узнаёшь неоспоримую правду о великом зле, которое было совершено. Бездействие перед лицом такого твёрдого знания — в лучшем случае трусость; в худшем — отказ признавать ценность истины, признание в том, что ты предпочитаешь жить во лжи, невзирая на ужасы, которые метастазируют из нарастающей, наслаивающейся лжи.

Он не самосудник. Самосудники действуют на эмоциях, а не по разуму; по одному лишь подозрению, а не по истине. Они берутся за дело даже тогда, когда закон справедлив, а суды безупречны. Если бы закон десятилетиями не перекраивали из инструмента правосудия в инструмент политического контроля, если бы окружные прокуроры, генеральные прокуроры и обвинители не выбирали слишком часто защищать, а не преследовать преступные элиты из своего круга, не было бы Туза Бубен, не было бы организации, намеренной приносить истину и её последствия таким, как Магинти, и Безымянного здесь бы не было.

Теперь, когда взрывозащитная дверь стала неподвижной преградой, способной простоять века, Безымянный следует за Джимми Фрименом по Г-образным коридорам к грузовому лифту в вестибюле. Большая кабина стоит на этом уровне — там, где Магинти оставил её, когда прибыл. Через десять минут, когда Безымянный закончит с механизмом лифта, он уже не заработает. Если когда-нибудь любопытная душа спустится по семиэтажной шахте по служебной лестнице и войдёт в кабину через потолочный люк, она обнаружит, что раздвижные двери приварены намертво.

23

Жалкое создание по имени Спенсер Уутон не в силах устоять на ногах. Хотя его запястья по-прежнему связаны, пластиковую стяжку, соединявшую лодыжки, разрезали, однако он шатается так, будто всё ещё в кандалах. Его жалость к себе и страх таковы, что он не может перестать рыдать. Каждый раз, когда он падает на колени, его приходится подталкивать, чтобы он поднялся. И всё же он повинуется Микки Магинти и, спотыкаясь, ковыляет по бункеру к его последней камере.

Микки давно понял: большинство революционеров, хоть и заявляют, будто хотят разрушить систему, чтобы быть свободными, на деле жаждут преклонить колени перед самыми жестокими хозяевами своей идеологии. Они — разрушители, а не созидатели. На каком-то глубинном уровне они это осознают и жаждут, чтобы им сказали, какую роль они должны играть в новом мире своих грёз. Разрушив цивилизацию, они порабощают себя Гитлеру, Сталину, любому восходящему тирану — и дальше находят бездумное удовольствие в том, чтобы быть верным насекомым улья, забыв о свободе.

Перспектива оказаться взаперти с омерзительным Уутоном хотя бы на один день — не говоря уже о неделе или дольше — для Микки невыносима.

В кремационной камере, после того как включают свет, Уутон делает, что ему велят: без возражений взбирается на трупный стол и, очевидно, не имеет ни малейшего представления о том, что задумал Микки. Было бы приятно пристегнуть его ремнями, запустить крематор и скормить ему его живьём, но он вряд ли останется в неведении достаточно долго, чтобы этот сценарий успел развернуться. Вместо этого Микки убирает пистолет в кобуру и ножом дважды полосует Уутону горло: сперва правую сонную артерию, затем левую. Потрясённый реальностью своего положения, Уутон хватается за горло. Но когда кровь уходит так быстро и в таком объёме, смерть стремительно проходит от мозга по всему телу.

Микки вытирает нож о брюки Уутона и убирает его в карман. Он запускает печь. Он отдаёт труп Уутона пламени и закрывает дверцу. Он гасит свет в комнате. В мерцании свечей и в навязчивом запахе роз он проходит в большую кухню, где выбирает из винного шкафа бутылку хорошего каберне.

Он намерен провести время как можно приятнее — до тех пор, пока его не спасут. Хотя об этом месте остальному миру ничего не известно, его сыновья знают о нём и скоро придут за ним. Тогда он выяснит, кто те двое, что осмелились выступить против него. Они пожалеют, что вообще родились, и будут молить о смерти такой же быстрой, как у Уутона.

24

С лифтом, выведенным из строя так, что его уже не починить без серьёзного ремонта, и с раздвижными дверями, заваренными намертво, Безымянный следует за Джимми из вестибюля и через панель четыре на четыре фута, которая служит входом в бункерный комплекс. Оказавшись на узком служебном настиле на середине высоты огромного коллектора, Безымянный держит Tac Light, пока Джимми закрывает панель и рычажными клещами-ключом работает с болтом в правом нижнем углу — тем самым, который приводит в действие скрытый замковый механизм.

Парень действует быстро и уверенно, затем забирает Tac Light и ведёт путь вниз по открытой лестнице — к полу коллектора. Всю дорогу обратно к подъёмной станции в приговорённом квартале, где они впервые спустились под землю, он не говорит ни слова.

Он ждал одиннадцать лет, чтобы кто-то заплатил за убийство его отца, и шёл на огромный риск, когда выяснил, откуда берутся нелегальные, неотслеживаемые стволы, которыми отравлены город и штат. Он из правильного теста. Тут без сомнений.

Однако любовь к истине и мужественное сердце неизбежно идут в паре с совестью — это комплект. Его молчание — мрачное, тяжёлое; наверняка он мучает себя вопросами о правоте того, что они сделали. Джимми знает: чистое зло существует и ему нужно противостоять, но он слишком молод, чтобы понимать, насколько зло неумолимо, насколько оно непримиримо. Он ещё не осознал, что любой, кто встаёт против зла, может позволить себе долю жалости к тем, кто отдаётся пороку, — но никогда не должен сочувствовать им. Природа раненой змеи — кусать и травить каждого, кто пытается выходить её и вернуть к жизни.

Когда они переходят из большого коллектора в другой, едва ли более чем вполовину меньшего диаметра, где до бетонной дуги над головой остаются какие-нибудь дюймы, Безымянный размышляет, стоит ли — и как именно — поговорить с Джимми о природе зла.

Парень останавливается в десяти футах от выхода к вертикальному коллектору, через который они вошли более двух часов назад. Чтобы облегчить возвращение, они не стали затаскивать на место тяжёлую чугунную крышку люка. В бледном свете, падающем из этого проёма, снежинки судорожно дрожат и сыплются вниз — вышвырнутые из дня визгливым ветром.

Джимми поворачивается боком, чтобы Безымянный мог видеть поверх его плеча. Луч Tac Light высвечивает россыпь ярких монет на тёмном бетонном полу. Если их бросили через открытый люк, они несколько футов катились и подпрыгивали, прежде чем замерли. В этих обстоятельствах пятьдесят три цента мелочью выглядят столь же загадочно, как странный тотем, поднятый археологами из раскопа.

Эти блестящие монеты раньше здесь не лежали. Если бы они высыпались из кармана того, кто спустился в погоню за Безымянным и Джимми, нападение уже непременно произошло бы. То, как это маленькое подношение оказалось здесь, менее важно, чем то, на что оно намекает: наверху, при дневном свете, может скрываться кто-то потенциально враждебный.