— Что именно?

— Не сказала. Хочет лично. Говорит, это важно, но не срочно. Так что не переживай.

— Я не переживаю. Просто интересно. У него так мало прошлого. Каждая деталь как сокровище.

— Понимаю, — Кирьян помолчал. — Как он, кстати?

— Хорошо. Спит. Представляешь, спит. В шесть утра. По-человечески.

— Это ты его научила.

— Он сам научился. Я только помогла.

— Не скромничай. Ты его изменила. Я видел его три месяца назад и вижу сейчас. Это два разных человека.

— Это один и тот же человек. Просто теперь он знает, что его любят.

В трубке повисла пауза. Потом Кирьян сказал, тише, чем обычно:

— Я рад за вас. Правда. Вы заслужили.

— Мы все заслужили. И ты, кстати, тоже. Когда приедешь, будем пить чай на крыльце и смотреть на закат. Это наше новое хобби.

— Звучит скучно.

— Это прекрасно. Скука, это то, о чём я мечтала три месяца в особняке. Просто скучный вечер. Без страха. Без боли. Без ожидания удара.

— Тогда да. Звучит прекрасно.

Они попрощались. Эля положила трубку и ещё некоторое время стояла у окна. Потом накинула куртку и вышла на крыльцо.

_____

Утро было холодным. От дыхания шёл пар. На перилах крыльца лежал иней, тонкий, как сахарная пудра. Озеро внизу было гладким, как зеркало, и в нём отражалось розовеющее небо. Где-то в лесу стучал дятел. Где-то на другом берегу лаяла собака. Обычные звуки. Обычное утро. Обычная жизнь.

Дверь скрипнула. На крыльцо вышел Герман, босиком, в одной водолазке. Он встал рядом с ней, не говоря ни слова. Она протянула ему руку. Он взял.

— Кто звонил? — спросил он.

— Кирьян. И Мика. Они живы. Мика, правда, прострелил себе колено...

— Я слышал. И про корень тоже.

— Ты не спал?

— Проснулся, когда ты встала. Привычка.

— Но ты лежал. Не вскакивал.

— Да, — он чуть помолчал. — Это прогресс?

— Это огромный прогресс. Ты лежал в кровати, пока я говорила по телефону, и не проверял периметр. Я горжусь тобой.

— Ты мной гордишься, а я тобой. Это взаимно.

Она улыбнулась и прижалась к его плечу. Он обнял её.

— Что сказал Кирьян? — спросил он.

— Что они приедут через месяц. Что Марта передаёт привет и пироги. И что у неё есть какие-то документы про твою мать.

— Про мать? — он чуть напрягся.

— Да. Но она сказала, что это не срочно. Так что не переживай.

— Я не переживаю. Просто странно. Я никогда не знал матери. А теперь у меня есть документы. Факты. История.

— Тебе это важно?

— Да. Но не так важно, как ты. Как наша жизнь. Как то, что у нас есть сейчас. Прошлое, это прошлое. Оно не изменит того, кто я.

— Ты мой муж. Отец моего будущего ребёнка. Человек, которого я люблю. Этого достаточно.

— Достаточно, — согласился он.

Они постояли ещё немного, глядя на озеро. Потом Герман спросил:

— Пойдём в дом? Холодно.

— Пойдём. Я разожгу печь.

— А потом?

— Потом завтрак. Чай. Может быть, прогулка к озеру. Обычный день.

— Звучит идеально.

Она взяла его за руку. И они пошли в дом, к теплу, к печи, к простым делам, из которых теперь состояла их жизнь.

Они позавтракали на кухне, чай, хлеб, яйца, которые принесла соседка. Обсудили планы на день. Герман хотел закончить сарай, осталось перекрыть крышу. Эля хотела написать Марте ответное письмо. Испечь хлеб. Постирать занавески. Обычные дела. Обычный день.

— Ты умеешь печь хлеб? — спросил Герман.

— Нет. Но научусь. У Марты по книжке. Она обещала прислать рецепт.

— Ты многому учишься. Готовить. Шить. Сажать помидоры.

— Мы оба учимся. Жить.

— Жить, — повторил он. — Это самое трудное из всего, что я делал.

— Труднее, чем убивать?

— Да. Убивать, это просто. Это рефлекс. А жить, это выбор. Каждый день. Заново.

— Ты выбираешь?

— Да. Каждый день. С тобой.

Она протянула руку через стол. Он взял её. Их пальцы сплелись, как делали уже сотни раз. Но каждый раз это было важно. Каждый раз это было нужно.

— Знаешь, — сказала она, — я думала о том, что мы сделали. Обо всём. Об Александре, о Шраме, об особняке. И я не чувствую вины. Вообще.

— Это хорошо?

— Не знаю. Но это правда. Я смотрела, как он умирает. Я сама отрезала ему пальцы. И мне не жаль. Ни капли.

— Ты защищалась. Ты мстила. Это нормально.

— Мне не жаль, — повторила она. — Но я не хочу, чтобы это определяло меня. Я не хочу быть женщиной, которая убила своего мучителя. Я хочу быть женщиной, которая живёт в доме у озера. Печёт хлеб. Растит детей. Любит мужа. Вот что меня определяет. Не прошлое. Настоящее.

— Тогда ты уже это. Ты всё это. Сразу.

— Мы всё это. Вместе.

День прошёл, как и планировалось. Герман работал на крыше сарая. Эля пекла хлеб, первый в своей жизни. Он вышел кривоватым, с подгоревшей корочкой, но она была горда. Она разрезала его на ужин, и Герман съел два куска, сказав, что это лучший хлеб, который он когда-либо пробовал. Она знала, что он преувеличивает, но ей было приятно.

_____

Вечером они сидели на крыльце и смотрели на закат. Озеро было золотым, потом розовым, потом синим. Пахло хвоей и дымом от печи. Где-то в лесу кричала сова.

— Знаешь, — сказала Эля, — я хочу кое-что тебе подарить.

— Что?

Она достала из кармана маленький блокнот, простой, в клеточку, купленный в городе. Протянула ему.

— Что это?

— Дневник. Как у лесника. Я начала его вести. записываю всё, что с нами было. С самого начала. С нашей первой встречи.

Он открыл блокнот. Первая страница была исписана её неровным почерком, она всё ещё не до конца восстановила силы после трёх месяцев заточения, но буквы были чёткими и уверенными.

«Сегодня я встретила человека без лица. Вернее, с лицом, которое другие называют уродливым. Но я вижу не уродство. Я вижу карту. Карту всего, через что он прошёл. И я хочу пройти с ним весь оставшийся путь. До конца».

Он прочитал. Закрыл блокнот. Посмотрел на неё.

— Ты записала это.

— Да. И продолжу записывать. Всё, что будет дальше. Рождение ребёнка. Его первые шаги. Первое слово. Нашу жизнь. Чтобы когда-нибудь наши дети прочитали и поняли. Кто мы. Через что мы прошли. И ради чего.

— Это важно.

— Да. Для меня да.

— И для меня.

Он вернул ей блокнот. Она убрала его обратно в карман.

— Когда-нибудь, — сказала она, — когда мы состаримся, я прочитаю это всё тебе вслух. И мы будем сидеть на этом же крыльце и вспоминать.

— Я буду ждать этого дня.

— Я тоже.

Закат догорал. Первые звёзды загорались над озером. Где-то далеко, в городе, шумели машины и жили люди, которые никогда не узнают их историю. Но это было неважно. Важно было то, что здесь, на этом крыльце, два человека, прошедших через ад, сидели и смотрели на небо.

И были счастливы.

_____

Через месяц, как и обещал, приехал Кирьян. Он привёз Мику, тот хромал на левую ногу и громко жаловался на жизнь. «Корень был вот такого размера! — показывал он руками. — Нет, вот такого! А я просто шёл! Никого не трогал!»

Кирьян закатил глаза и сказал, что Мика преувеличивает. Но когда Мика не видел, он тихо добавил: «На самом деле корень был здоровенный. Я сам чуть не споткнулся».

Они сидели на крыльце вчетвером и пили чай с пирогами, которые привезли от Марты. Пироги были с капустой и яйцом, без снотворного, как и обещано.

— Значит, — сказал Кирьян, отхлёбывая чай, — тут у вас дом. Озеро. Тишина. Сарай. Грядки.

— Да, — кивнула Эля. — И ещё будет детская комната. Когда-нибудь.

— Когда-нибудь? — Мика поднял бровь. — Это через сколько?

— Через восемь месяцев. Примерно.

Тишина. Мика замер с кружкой в руке. Кирьян перестал жевать. Потом Мика поставил кружку на стол, встал и сказал:

— Я стану дядей.

— Ты уже говорил это, — напомнил Кирьян.

— Тогда это было теоретически! А теперь практически! У них будет ребёнок! Настоящий! Через восемь месяцев! Я должен подготовиться!