— Я хочу, чтобы вы знали, — сказала она, не глядя ни на кого конкретно, — что эти тридцать лет... они были не зря. Не только потому, что я служила. А потому, что я дождалась вас. Всех, — она посмотрела на Элю. — Тебя, — на Германа. — Тебя, — на Кирьяна и Мику. — И вас, мальчики. Я не знала, что вы существуете. Но теперь знаю. И это делает всё, что было до, осмысленным. Понимаете?

— Понимаем, — сказал Кирьян.

— Вот и хорошо. А теперь ешьте. Пироги стынут.

Они ели молча. Пироги были вкусными. Марта пекла их всю ночь, не спала, и теперь смотрела, как они едят, и в её глазах было что-то похожее на покой.

— Что ты им скажешь? — спросила Эля. — Когда они придут.

— Правду. Что вы были здесь. Что ушли. Что я не знаю куда.

— Они не поверят.

— Конечно, не поверят. Будут кричать. Может, ударят. Это не страшно, меня били и раньше.

— Марта...

— Тише, девочка. Я знаю, что делаю. Я тридцать лет служила в этом доме. Я знаю их слабые места. Их страх перед старым хозяином. Их суеверия. Их жадность. Я смогу с ними говорить. А если нет, что ж, я прожила долгую жизнь. Дольше, чем многие.

Эля не ответила. Она смотрела в свою тарелку и чувствовала, как к горлу подступает ком. Не от страха, от благодарности. От любви к этой старой женщине, которая стала ей ближе, чем родная мать. Герман встал из-за стола. Подошёл к Марте. Она подняла голову и посмотрела на него, снизу вверх, потому что он был намного выше.

— Я вернусь, — сказал он. — Когда всё закончится. Я вернусь за вами.

— Знаю, — она кивнула. — Такие, как ты, всегда возвращаются. Я же говорила.

— Вы говорили про цербера. Про тех, кто возвращается из ада.

— Ты и есть цербер. Ты уже вернулся из ада. Теперь тебе осталось только закончить то, что начал.

Он наклонился и поцеловал её в лоб, туда, где морщины собирались в тонкую сетку. Неумело, неловко, но по-настоящему. Марта моргнула. Кажется, впервые за тридцать лет она не нашлась, что ответить.

— Идите, — сказала она наконец. — У вас мало времени.

Они вышли из дома в полдень.

Солнце стояло высоко, но за тучами, и свет был серым, негреющим. Машина была загружена: оборудование, оружие, припасы. Кирьян сел за руль. Мика на пассажирское, с ноутбуком на коленях. Герман и Эля сзади. Марта стояла на крыльце, сложив руки на фартуке. Вокруг неё горшки с геранью, старая собака у ног, дым из трубы. Дом. Её дом. Последнее место, где она была хозяйкой.

— Не прощаюсь, — сказала она. — Ненавижу прощания.

— Мы тоже, — ответил Кирьян.

— Тогда езжайте. И помните: Александр трус. Он силён, только когда за ним армия. Один на один он сломается. Как сломался бы его отец, если бы прожил дольше. Бейте в эту точку.

— Мы будем, — сказал Герман.

Машина тронулась. Эля смотрела в заднее стекло, пока дом не скрылся за поворотом. Марта всё ещё стояла на крыльце, маленькая фигурка в застиранном фартуке, и не махала. Просто стояла. Ждала.

— Она выживет? — спросила Эля. Вопрос был тихим, почти риторическим. Но Герман ответил.

— Она крепкая. Переживёт нас всех.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что такие, как она, не умирают от пули. Они умирают от старости. В своей постели. Через много лет.

— Ты обещаешь?

— Я обещаю. Мы вернёмся за ней. Когда всё закончится.

_____

Они проехали десять километров, когда Мика вдруг выругался.

— Что там? — спросил Кирьян.

— Сообщение. Только что пришло. От Марты.

— Что она пишет?

Мика прочитал вслух:

— «Они здесь. Шестеро. Я их встретила. Пирогами. Сидят, едят. Кажется, они голодные с дороги. Я сказала, что вы уехали на север. Они не верят, но пироги едят. У вас есть ещё пара часов. Используйте их с умом. И пожалуйста, убейте этого ублюдка. За меня. За всех нас. Марта».

В машине стало тихо. Потом Кирьян хмыкнул:

— Она накормила их пирогами.

— Она гений, — сказал Мика.

— Она Марта, — поправила Эля. И в её голосе была гордость.

Герман ничего не сказал. Но его пальцы, сжимавшие ладонь Эли, чуть расслабились. Он знал: она выживет. Потому что такие, как Марта, не умирают. Они остаются. Навсегда. В памяти. В сердце. В огне, который не гаснет.

— Мика, — сказал Кирьян, не оборачиваясь. — Что ещё есть на сервере? По группе, которая едет к Марте.

— А что ты хочешь знать?

— Всё. Имена, подготовку, вооружение. Если мы будем воевать с этими людьми, я хочу знать, кто они.

Мика застучал по клавишам.

— Так... Шесть человек. Командир группы, бывший спецназовец, уволен с позором, работает на Романовых последние четыре года. Специализация, зачистка. Двое, наёмники из соседней республики, прошли Чечню и Сирию. Ещё двое, местные, из охраны особняка, ничего особенного. И один... — он запнулся. — Один, бывший инструктор программы «Цербер».

Герман поднял голову.

— Имя.

— Сейчас... В документе только позывной. «Шрам». Ты его знаешь?

— Да. Он был одним из тех, кто меня тренировал. В восемьдесят девятом. Он бил меня каждый день в течение года. Пока я не сломал ему руку.

— Ты сломал руку инструктору? В восемь лет?

— В девять. Он был недоволен моими успехами. Решил наказать. Я защищался. После этого меня перевели в другую группу, а его отстранили от тренировок. Я думал, он мёртв.

— Нет. Жив и работает на Александра, — Мика прокрутил страницу. — Тут сказано: лично предан, готов выполнять любые приказы, особая жестокость. Если он едет к Марте...

— Марта справится, — сказал Герман. Но его голос был чуть менее уверенным, чем минуту назад.

— Если нет, мы убьём его первым, — добавил Кирьян. — В списке целей он будет вторым после Александра.

— Договорились.

— Куда теперь? — спросил Кирьян.

— В город, — ответил Герман. — У нас есть два часа. К ночи мы должны быть готовы. Кирьян, ты знаешь безопасное место?

— Знаю. Старая квартира на окраине. Там нас никто не найдёт. По крайней мере, до ночи.

— Тогда едем.

_____

Конспиративная квартира Кирьяна встретила их запахом пыли и застарелого табака. Это была та самая цокольная хата на окраине, где три недели назад Герман впервые появился без намордника, избитый, израненный, едва живой. Теперь он вернулся сюда другим человеком. С женщиной, которую любил. С друзьями, которым доверял. С целью, которая стоила всего.

— Располагайтесь, — сказал Кирьян, запирая дверь на все замки. — Вода есть, свет есть, еда консервы. До ночи никуда не выходим. Мика, проверь периметр по камерам. Я займусь оружием.

— А нам что делать? — спросила Эля.

— Отдыхать. Набираться сил. Ночь будет долгой.

Они с Германом прошли в ту же комнату, где он провёл свою первую ночь после ямы. Та же кровать, тот же стул у окна, тот же вид на серую улицу. Она села на кровать, он на стул. Привычное расположение.

— Ты волнуешься, — сказала она.

— Да.

— О чём? Обо мне? О Марте? О завтрашнем дне?

— Обо всём сразу. Я не привык волноваться. Раньше я просто выполнял приказы. Теперь я должен думать. Планировать. Отвечать за других. Это новое.

— Ты справляешься.

— Я стараюсь.

Она встала, подошла к нему, села на колени. Обхватила его лицо ладонями.

— Завтра всё закончится. Так или иначе. Мы победим или погибнем. Но сегодня мы живы. И мы вместе. И это главное.

— Ты не боишься?

— Боюсь. Но мой страх, это не слабость. Это топливо. Я боюсь, и поэтому буду драться. Как ты научил.

— Я не учил тебя драться.

— Учил. Каждым своим поступком. Каждым разом, когда ты вставал после удара. Каждым разом, когда ты говорил «я вернусь». Глядя на тебя, я поняла: можно бояться и всё равно идти вперёд. Это и есть храбрость.

Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом притянул к себе и поцеловал, не страстно, не торопливо, а так, как целуют перед долгой разлукой. Или перед боем.

— Если завтра что-то пойдёт не так, — начал он.

— Не пойдёт.

— Послушай. Если меня убьют, Кирьян знает, что делать. Он вывезет тебя за границу. У него есть контакты, документы, маршруты. Ты будешь в безопасности.