— Я хочу дом.

— Дом?

— Да. Настоящий. Не убежище. Не конспиративную квартиру. Дом. С печью. С окнами в сад. С крыльцом. Чтобы ты выходила на крыльцо по утрам и пила чай.

— И чтобы ты был рядом.

— Да. Всегда.

— А кто ещё? Кирьян и Мика?

— Если захотят. Дом большой. Места хватит.

— А Марта?

— Марта обязательно. Она будет как бабушка. Я не знаю, что такое бабушка. Но, наверное, это когда старая женщина печёт пироги и рассказывает истории.

— Примерно так, — Эля улыбнулась. — А дети?

Он замер. Повернулся к ней.

— Дети?

— Ну да. Когда-нибудь. Может быть, не сразу. Может быть, через год. Или два. Или три. Но когда-нибудь. Ты бы хотел?

Он долго молчал. Потом сказал, медленно, как будто каждое слово было драгоценным:

— Я не знаю, могу ли я быть отцом. Меня не учили. Я не знаю, как растить детей. Я знаю только, как убивать.

— Ты не знал, как целовать. Научился. Не знал, как обнимать. Научился. Не знал, как спать рядом с женщиной. Научился. Отец, это не профессия. Это любовь. А любить ты умеешь. Я знаю.

Он посмотрел на неё. И в его глазах было что-то, чего она никогда раньше не видела. Надежда на будущее. Не на месть. Не на выживание. А на жизнь. Долгую. Тихую. С детьми, с домом, с ней.

— Я бы хотел, — сказал он. — Детей. Если ты захочешь. Если это будет безопасно. Если...

— Герман.

— Что?

— Просто «да». Скажи «да».

— Да.

— Вот и всё. Никаких «если». Просто «да». Остальное решим по ходу.

Он кивнул. И впервые за всё время их знакомства улыбнулся. Не уголком рта. Не намёком. А по-настоящему. Кривовато, неловко, непривычно, но по-настоящему. И от этой улыбки у неё перехватило дыхание.

_____

Они вернулись к дому, когда солнце уже поднялось над лесом. На поляне их встретил Мика, он сидел на крыльце с ноутбуком и выглядел необычно задумчивым.

— Я вас ждал, — сказал он. — Маршрут готов. Кирьян уже проверяет машину.

— Хорошие новости? — спросила Эля.

— Смотря что считать хорошим, — Мика почесал затылок. — Маршрут безопасный. Почти. Но есть одна проблема.

— Какая?

— Марта. Она сказала, что у неё есть информация. Важная. О том, что Александр задумал. Она не хочет передавать по связи, боится перехвата. Скажет при встрече. Но предупредила: это серьёзно.

— Что-то связанное с нами?

— С Германом. Конкретно.

Герман подошёл ближе.

— Что именно?

— Она не сказала. Только что это касается твоего прошлого. Того, что было до намордника. До программы. Она сказала: «Он должен знать. Это меняет всё».

Эля и Герман переглянулись.

— Я думал, у меня нет прошлого, — сказал он. — Меня забрали в пять лет. Я ничего не помню.

— Может, Марта помнит, — тихо сказала Эля.

— Но она служила у Романовых тридцать лет. Откуда ей знать?

— Может, старый хозяин что-то знал. И рассказал ей. Или она нашла документы. Она же говорила, что память этого дома. Может, в этой памяти есть и твоя история.

Герман молчал. Его лицо снова стало напряжённым, тем самым, что она видела в первые дни после его возвращения. Она взяла его за руку.

— Что бы это ни было, мы справимся. Вместе. Как всегда.

— Как всегда, — повторил он.

Кирьян вышел из-за дома, вытирая руки тряпкой.

— Машина готова. Выезжаем в сумерках. Сейчас отдыхайте. Ночь будет долгой.

Эля кивнула. Она в последний раз оглядела поляну, дом, лес. Они прожили здесь всего несколько дней, но это место уже стало чем-то вроде дома. Первым домом, где она чувствовала себя в безопасности. Первым домом, где она спала без страха. Первым домом, где она занималась любовью с мужчиной, которого выбрала сама.

— Мы ещё вернёмся сюда? — спросила она.

— Обязательно, — сказал Герман. — Когда всё закончится.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она встала на цыпочки и поцеловала его. На этот раз коротко, почти целомудренно. Но в этом поцелуе было всё: благодарность, надежда, любовь.

А потом они вошли в дом, чтобы собрать вещи, попрощаться с убежищем и приготовиться к новой дороге. Которая, может быть, изменит всё.

И это было счастье. Маленькое. Хрупкое. Но их.

Её цербер. Её человек. Её муж.

Она остановилась на поляне, под старым дубом, и повернулась к нему.

— Поцелуй меня, — сказала она. — Как тогда. Без металла. Без решётки. Без страха.

Он наклонился. Его губы, изуродованные, перекошенные, но такие тёплые, коснулись её губ. И весь мир, с его погонями, смертями, болью, отступил. Остались только они. Только лес. Только солнце. Только любовь. Та, которой его не учили. Но которую он выбрал сам.

Глава 15. Дорога к Марте

Машина выехала из леса, когда последняя полоска заката догорела над верхушками сосен.

Кирьян сидел за рулём, как всегда, цепко, уверенно, без лишних движений. Он вёл машину по просёлочной колее, которая петляла между холмов, и только раз в несколько минут бросал взгляд в зеркало заднего вида. Привычка. Даже сейчас, когда погони не было, он проверял, не появился ли хвост.

Мика сидел на пассажирском, уткнувшись в ноутбук. Экран подсвечивал его лицо бледно-голубым, делая круги под глазами ещё глубже. Он отслеживал маршрут по GPS, сверялся с картой, мониторил полицейские частоты. Пока было тихо. Но он знал: тишина в эфире не означает тишины в реальности. Она означает только то, что враг ещё не вышел на связь.

Эля и Герман сидели сзади. Она привалившись к его плечу, укрытая всё той же его курткой. Он выпрямившись, готовый в любой момент заслонить её собой. Их пальцы были сплетены на сиденье. За последние дни это стало привычкой, держаться за руки. Ему нужно было чувствовать её тепло. Ей нужно было чувствовать его защиту. Обоим это было необходимо.

— Сколько нам ехать? — спросила Эля.

— Часа четыре, — ответил Кирьян. — Может, пять. Смотря по дороге. Там, за холмами, начнётся грейдер, потом брод через речку. Если вода не поднялась после дождей, проедем. Если поднялась, пойдём в объезд, а это плюс час.

— А Марта? Она знает, что мы едем?

— Знает, — отозвался Мика, не поднимая головы от экрана. — Я передал ей сообщение час назад. Короткий пакет, зашифрованный. Она подтвердила приём. Ждёт нас на рассвете. Пишет, что дом надёжный, дальняя родня, глуховатая старуха, которая не задаёт вопросов.

— Это хорошо.

— Это отлично. Потому что если бы задавала, нам пришлось бы её ликвидировать. Ну, в смысле, не в смысле убить, а в смысле... — он запнулся. — Перевезти. Спрятать. Что-то в этом роде.

— Мика, — сказал Кирьян.

— Молчу.

Эля едва заметно улыбнулась. Она уже привыкла к этой динамике: Мика болтает, Кирьян осаживает, Герман молчит. Это было странно, но странность эта стала уютной. Как будто она обрела семью, не по крови, а по обстоятельствам. По выбору. По опасности, которую они делили на четверых.

— О чём ты думаешь? — спросил Герман. Тихо. Так, чтобы слышала только она.

— О нас. О том, как странно всё сложилось. Неделю назад я сидела в особняке и думала, что умру там. А теперь я еду в машине с тремя мужчинами, которых неделю назад не знала, и чувствую себя в безопасности. Как будто так было всегда.

— Так не было всегда. Но теперь будет.

— Ты стал говорить длинными предложениями. Раньше ты говорил односложно. «Да». «Нет». «Убью».

— Это твоё влияние.

— Хорошее?

— Лучшее.

Она сжала его ладонь. Он ответил тем же. И это было больше, чем слова.

За окнами проплывал ночной лес. Фары выхватывали из темноты мокрые стволы, заросли папоротника, лужи в колеях. Дорога становилась хуже с каждым километром: грейдер кончился, началась лесовозная колея, разбитая тяжёлыми машинами. Кирьян сбросил скорость, переключился на пониженную передачу. Машина запрыгала на ухабах.

— Надеюсь, подвеска выдержит, — пробормотал Мика. — Потому что если нет, мы застрянем здесь до утра. А утром тут могут быть люди Романова.

— Не каркай.

— Я не каркаю. Я оцениваю риски. Это моя работа.