– Гостиницы недурны. Остановимся в «Дрездене». Завтракать в «Большом Московском»… Обедаем в «Эрмитаже»… Кормят хорошо… А вечером…

Никс сообразил, что в его словах нет обязательно поэтического настроения. Он говорил с женой почти так, как говорил с легкодоступной женщиной, когда возил такую в Москву дня на три. Он обещал роскошный номер, обеды в «Эрмитаже» и вечер у Омона.

И Никс понимал, что, во всяком случае, нужна «поэзия».

И он сказал:

– Мы будем счастливы, Мета.

– Если ты…

– Что?

– Не разлюбишь скоро…

– Тебя?

И Никс рассмеялся. Он хотел поцеловать Мету, но в двери постучались.

Вошел кондуктор, взял билеты и спросил, когда приготовить постели.

– В Любани. Мне есть хочется. А тебе, Мета?

И ей захотелось есть… Сегодня был поздний завтрак dînatoire [6].

Когда они остались одни, Мета серьезно спросила:

– Так не разлюбишь?

– Нет, нет, нет…

– Ты раньше любил, Никс?

– Никого.

– А эти твои дамы…

– Ты слышала?

– Да…

– Ну, так это были увлечения… Мимолетные связи… А теперь… Теперь совсем другое… Понимаешь… Тихий домашний очаг… Уютное гнездо… Красавица, умница жена… Милая!.. Но отчего твой дядя недоволен, что ты вышла за меня замуж?

– Он только собою доволен… И не все ли тебе равно, Никс?.. Мы любим друг друга…

– Это не мешает, Мета, чтобы твой скряга перевел меня к себе и устроил бы лучше, чем в моем министерстве.

– Мама попросит… И я, Никс… Не тревожься!

– Я не тревожусь… Надеюсь, и без дяди мы можем жить порядочно… То, что у меня, да твое пензенское… Прости, Мета, что говорю о такой прозе.

И Никс прибавил «поэзии» в поцелуе.

Напоминание о «пензенском» испугало Мету. Она почувствовала себя безмерно виновной перед Никсом и, полная раскаяния, мучилась, что во время флирта с ним как-то мимоходом сказала о «пензенском». А мама тоже говорила при Никсе о продаже пензенского… Никса обманули… Он верил… Он не скрывал, что не имеет большого состояния…

И Мета забыла совет матери…

«Никс так любит… Он простит… Надо сию минуту сказать!» – мучительно-нетерпеливо подумала Мета и со слезами на глазах трагическим шепотом проговорила:

– Никс… Милый… Хороший… Прости…

И, вероятно, понимая, как вернее получить прощение, Мета крепче целовала Никса в губы.

Никс отвел губы, чтобы удобнее было Мете говорить, а ему слушать. Он в первую минуту не пришел в ужас от того, что рассчитывал узнать. Его мужское самолюбие было оскорблено, и он уже заранее примирялся с Метой.

«Дофлиртилась к двадцати семи летам!» – подумал он.

Снисходительно-насмешливая улыбка скользнула по его губам, и, поглаживая склоненную голову Меты, Никс ласково прошептал:

– Не волнуйся, Мета… Рассказывай, родная… что такое?.. Если бы и роман был… Разве я, милая, не люблю тебя…

– И тебе не стыдно, Никс?.. – с нежным упреком промолвила Мета…

Никс продолжал гладить голову.

Внезапно освобождая свою голову, Мета прибавила:

– Что это у тебя за привычка гладить волосы, Никс?..

Никс извинился и просил:

– Так какая у тебя, Мета, тайна? Она очень страшная? – шутя прибавил Никс.

– Она меня мучила… Хотела раньше, но…

– Говори.

– Милый! Пензенского имения нет!

Никс в первую минуту, казалось, не понимал.

И прошептал подавленным голосом:

– Что?! Как?!

– И ничего у меня нет… Знай, Никс! И ты не разлюбишь своей Меты?.. Ведь нет?

И Мета хотела обвить шею Никса. Он отодвинулся.

Мета взглянула на него и… увидала совсем другое лицо.

Оно было бледное, злое и испуганное. Глаза горели резким блеском. Губы искривились. Он с нескрываемым презрением смотрел на Мету и нервно теребил бородку.

«И он только что говорил о любви?» – подумала Мета и замерла в ужасе, не спуская с Никса влюбленных глаз.

Несколько секунд царило молчание.

Едва сдерживаясь, Никс проговорил:

– Что ж вы со мной сделали, Марья Александровна?.. Вы обманули меня?.. Вы предполагали, что одной любви достаточно?.. Чем же мы будем жить… Как вы предполагаете?..

– О Никс… Этот тон… Ты говорил, что любишь…

– Говорил… Но я не думал, что вы вместе с матерью так подведете меня… Понимаете ли? Положение мое отчаянное… Кругом в долгах… Векселя… И я обнадежил кредиторов… А теперь… Под поезд, что ли?

Мета зарыдала.

– Никс… Никс… Ужели ты из-за денег женился?..

– Женился, надеясь избавиться от петли… Не первый, не последний. А вы мне нравились. Очень… И мне досадно, что у такой хорошенькой женщины нет средств. Поверьте, я был бы недурным мужем богатой жены. Это естественно. Но не скрою…

– Еще чего? – спросила подавленная Мета.

– Скажи вы, что у вас ничего нет…

– Не женились бы?

– Разумеется… Оттого-то вы и ваша maman поймали меня на пензенском имении. Влюбились в меня… Но… ведь это не помешало бы нам отлично любить друг друга без обряда венчания… если бы вы без предрассудков признали эту форму счастия. А я приискал бы девушку со средствами…

Мета возмущалась и негодовала. Ей хотелось сказать Никсу, что он нечестный человек.

Но она бросилась к нему и, целуя его, шептала:

– Я люблю тебя… Прости… прости… Люби меня, Никс.

В эту минуту постучали в двери и кондуктор сказал:

– Любань! Три минуты!

Никс велел кондуктору взять его вещи.

– Это что значит? – растерянно спросила по-французски Мета.

– Остаюсь в Любани – и в Петербург.

– А я…

– Как вам будет угодно. Или в Крым поезжайте… или в Москву и в тот же вечер домой, к maman… Отдельный вид пришлю к генеральше. Затем развод… Имею честь кланяться!

Никс почтительно снял шляпу и вышел.

– Infâme! [7] – сказала Мета.

И бросилась в подушку и рыдала.

1902

По солнечной стороне Невского, ловко и быстро лавируя среди толпы гуляющих, шла молодая девушка. На вид ей можно было дать не более шестнадцати лет. Маленькая, с тоненькой талией, но прекрасно развитой грудью, очень белокурая, с большими голубыми глазами, с маленьким ротиком, круглым и пухлым, как вишня, она похожа была на прелестную куклу. Ни один встречный мужчина не прошел мимо не оглянувшись, пожилые даже останавливались и провожали ее глазами, молодежь громко передавала друг другу свое впечатление.

– Видели? Вот хорошенькая, прелесть!..

А девушка шла, не обращая ни на кого внимания, и так спешила, что даже, запыхавшись, открыла ротик, что придало еще более наивное и детское выражение ее личику. При повороте на Большую Морскую она чуть не столкнулась с молодым офицером, который, увидев ее еще издали, пошел ей прямо навстречу.

– Мария Александровна!

Девушка пугливо подняла голову и, узнав говорившего, вдруг засмеялась, на щечках ее образовались ямочки, глаза заискрились, она ласково продела свою руку под руку встречного.

– Вот хорошо… я так устала, вы меня доведете до дому?

– К несчастью, доводить придется мало, уже теперь так близко.

– Да, недалеко… Зато я теперь пойду тихонько. Вы откуда?

– Прямо из академии… а вы откуда… и одни?

Девушка опять засмеялась, опять личико ее засветилось, молодой человек глядел на нее с нескрываемым восторгом.

– Откуда я?.. Ну, вам, пожалуй, скажу, ведь вы не выдадите?.. Верю! Я, собственно, из музыкальной школы, с урока пения, но возвращаясь дорогой школьников, я прошла по Невскому в Пассаж, оттуда по всему Гостиному двору и теперь бегу домой, скажу, что учительница пения сегодня опоздала.

– Солжете?

– А то как же?

– Мусинька, грешно!.. – комично вздохнул офицер.

– Это правда, но я не могу иначе, я лучше вечером сделаю лишних шесть поклонов.