— Боится снова нарваться?

— За второй раз стребуют доплату, видать.

Мы засмеялись. В коридоре протопали сапоги. Какой-то офицер громко скулил, что саперы возятся с мостами, а русские исчезают ровно за час до того, как на позиции втаскивают тяжелые калибры. Кажется, партизанщина расцветает и в этой эпохе, это хорошо.

— Выходит, Бородино отменяется? — спросил граф.

— Похоже. Я лишь прикидывал самый вероятный вариант. Никто не обещал, что французы сыграют по моим приказам.

— В Архангельском ты нас по этому «полю» гонял до кровавых мозолей. Мне те контуры на картах сниться начинали.

— Значит, не зря старался.

Русские продолжали огрызаться у каждого перелеска. Одно неверное движение — и отступающий арьергард оставлял в грязи пушки вместе с парой батальонов. Французы упорно ползли к Москве, однако им отчаянно не хватало главного, дня, когда Наполеон смог бы выехать на поле, усеянное трупами, и объявить кампанию завершенной.

Хотя на бумаге он выиграл эту войну уже раз пять.

Утром Толстой невинно поинтересовался у Латура насчет свежего выпуска бюллетеня.

— Нету, — отрезал полковник.

— Удивительно. Мы проспали до рассвета, а русских ни разу не разгромили.

Латур приказал закладывать лошадей.

Ковно, Августов, Ломжа слились в сплошную полосу грязи и почтовых дворов. При французах я старательно припадал на ногу. Едва на горизонте оставались лишь кучера — вышагивал вполне бодро.

Дня за два до Варшавы в правой стороне повозки появился паскудный стук. На гладкой колее он почти пропадал, зато на ухабах отдавал прямо в позвоночник. Я велел кучеру тормозить у первой же деревенской кузни.

Спрыгнув на землю, тот недовольно скривился:

— Чего опять?

— Снимай колесо.

— До Варшавы дотянем.

— Снимай, говорю.

Подошел мрачный Латур, и возчик нехотя полез за инструментом. Скинув колесо на землю, я подцепил ножом корку засохшей грязи у железного обода. В дереве зияла глубокая трещина.

— Старая, — буркнул кучер. — Еще походит.

Из кузни вытащили местного мастера. Осмотрев ступицу, поляк легонько тюкнул молотком возле трещины. Здоровенный кусок дерева упал прямо ему на сапоги.

— Вот теперь обзор отличный, — резюмировал Толстой.

Подобрав щепку, кучер принялся божиться, что собирался требовать замену сразу по приезде.

— Ваше счастье, что мы вас остановили, — процедил Латур.

Местный умелец стянул ступицу железной полосой, но гнать лошадей отсоветовал. До самого города мы тащились черепашьим шагом, а полковник то и дело всматривался вдаль.

В Варшаву вползли уже в густых сумерках. У комендантского управления нас взяла в оборот пестрая компания из адъютанта местного квартирного чиновника, а рядом суетился писарь. Последний с ходу записал Толстого штабс-капитаном, а меня произвел в графы.

После тычка в бумаги началась грызня. По одной подорожной я шел как обычный пленный офицер. Другая бумага предписывала сдувать с меня пылинки и сдавать с рук на руки только личным посланникам императора. Лекарь требовал перину, Латур — взвод охраны, а польский чиновник нагло пытался выяснить, за чей счет банкет.

— Запишите один раз и успокойтесь, — не выдержал я, пристукнув набалдашником трости по полу. — Иначе завтра выставите казне пять счетов за одного арестанта.

Поляк завис над конторкой.

— И как изволите вас писать?

— Григорий Саламандра. Штабс-капитан. Пленный.

— Тут указано «мастер».

— Это ремесло. За него двойной ужин не положен.

Толстой фыркнул и отвернулся к окну.

Чиновники еще с полчаса обнюхивали сургучные печати. В солдатские казармы нас совать побоялись, а от госпиталя открестился врач. До новых распоряжений нас спихнули в дом на Краковском предместье, где квартировало французское офицерье.

Едва за спиной засрежетал засов, Федор Иванович обошел комнату, пощупал кровати и подергал дверную ручку.

— А мы неплохо устроились.

— Скажи спасибо кузнецу, — ответил я, устраиваясь на кровати.

— Тебе спасибо. Он только молотком ударил.

— Зато как вовремя.

Утром в нашу комнату ввалилась целая делегация: эскулап, каретный мастер и польский чиновник.

Латур пригнал их всех разом, явно рассчитывая разделаться с бюрократией одним махом. Заставив меня стянуть рубаху, доктор принялся въедливо мять поврежденный бок. Благо у него уже был листик с моими записями о самочувствии. Каретник тем временем переминался у окна с обрывком ремня в руках, пока поляк нудно допытывался, с какой стати осмотр раненого влечет за собой переборку половины экипажа.

— Потому что на первой же колдобине его растрясет, — отрезал лекарь. — Швы разойдутся, и ваш идущий на поправку пленник снова превратится в лежачего больного.

Чиновник просверлил меня взглядом.

— Вчера вы изволили гулять по двору.

— Ногами — могу. А вот прыгать по ухабам внутри вашей душегубки мне пока рано.

А что? Толстой на меня тоже влияет так-то, буду вредным как он.

— Что со ступицей? — встрял Латур.

— Выстругаем новую к завтрашнему вечеру. Со старым колесом далеко не уедете.

Услышав цену, поляк попытался спихнуть оплату на французский конвой. Латур невозмутимо напомнил о местной юрисдикции этой повозки. Началась упоительная возня с бумагами, где каждый выискивал строчку, позволяющую переложить траты на соседа.

Дождавшись конца экзекуции, я натянул рубаху.

Латур молча сунул поляку под нос предписание. Там черным по белому требовалось доставить меня в Мальмезон в кондиции, пригодной для допроса.

— Пишите ремонт на конвой, — бросил полковник. — С казной будем бодаться потом.

Сокрушенно вздохнув, чиновник заскрипел пером.

Я посоветовал каретнику натянуть ремни чуть слабее. Мастер открыл рот, собираясь прочесть лекцию о французских стандартах, но, видимо, вспомнил гнилую ступицу. Кивнув, он пообещал проверить ход повозки.

Наблюдавший за этим цирком Толстой лениво потянулся на кровати.

— Ты, смотрю, уже и французские телеги под себя перекраиваешь?

— Пока только одну. — Опираясь на трость, я пересел к столу. — С малого и начинается.

Следом пришла очередь графа. Успев облачиться, Федор Иванович бодро рапортовал о богатырском здоровье.

— Поднимите-ка левую руку, — хмыкнул эскулап.

Толстой довел локоть до середины и скрипнул зубами.

— Совершенно здоровым я проснусь завтра.

— Это если я сочту нужным.

Прогулки по двору под конвоем граф себе выторговал. Вино разрешалось за ужином и в гомеопатических дозах. Толстой попытался уточнить литраж этой дозы, но доктор уже плотно насел на Латура.

График трещал по швам. Свежих жандармов ждали только к завтрашнему дню. Маршрут через Познань и Дрезден висел в воздухе. К тому же, разрешение на мою отправку в Мальмезон запаздывало, французские штабисты до одури боялись сдать личного трофея Бонапарта не в те руки.

К вечеру вся компания сползлась в общую столовую. За карточный стол сели Толстой, Латур, комендантский адъютант и некий Казимир Левицкий — капитан польских улан из варшавской квартирной комиссии.

Заявившись последним, этот Левицкий с ходу забраковал колоду, углядев на рубашках потертости. Затем приказал слуге перетащить канделябры: дескать, свет бьет по глазам. Тот факт, что капитан сидел к свечам спиной, его ничуть не смутил.

Французским он владел блестяще, зато русские слова цедил с нарочитой и издевательской расстановкой. Расспросив Толстого о службе, улан принялся обсуждать меня в третьем лице, в упор не замечая моего присутствия в метре от стола.

— Господин капитан взаправду ювелир? — процедил он, обращаясь к Латуру.

— У него и спросите.

— До меня доходили слухи, будто в России офицерские эполеты нонче раздают мастеровым.

— Одну пару выдали точно, — отозвался я, поглаживая трость. Хотелось огреть ею этого напыщенного индюка. — За всю империю расписываться не стану.

Оскалившись, Левицкий принялся сдавать.