Резались в вист. Первые две партии поляк взял играючи. Толстой откровенно плыл: путался во взятках, забывал козыри и пару раз сходил так, что его партнер-адъютант лишь стонал и закатывал глаза.

Зная Федора Ивановича, я быстро смекнул, что граф прощупывает клиента. Пора бы уже понять что первые партии Толстой сливает. Даже я, не разбирающийся в картах, это понял. А эти…

Допуская реальные промахи, Толстой обычно бесился, но сейчас в его глазах плясали довольные бесенята.

Когда улан отлучился к столику с наливками, я придвинулся к графу. Мне было скучно, да и поляк бесил. Поэтому решил разбавить томный вечер:

— Он шевелит губами, когда считает козыри.

— Заметил.

— Крупную масть прячет слева. Перед козырным ходом всегда одергивает манжету.

— И это углядел?

Я хмыкнул. Больше мы не переговаривались.

С возобновлением игры ошибки Толстого как рукой сняло. Граф действовал размеренно, не лез на рожон и почти не прикладывался к бокалу. Левицкий сначала спустил весь выигрыш, а затем мрачно распечатал второй кошелек. Чем тоньше становилась стопка ассигнаций, тем яростнее он дергал свою несчастную манжету.

Дважды Латур тактично предлагал закругляться. Поляк упрямо мотал головой.

— Еще партию.

Толстой вопросительно глянул на адъютанта. Тот равнодушно пожал плечами. Карты снова легли на стол.

Очередной проигрыш вывел улана из себя. Швырнув карты, он процедил, что русским в последнее время сказочно фартит. Сначала монарха из засады выкрадут, теперь за французским столом карманы чистят.

Латур сдвинул брови.

— Капитан, давайте без политики.

— Я говорю об офицерской чести.

Левицкий развернулся ко мне.

— Напасть на государя глубокой ночью, скрытым оружием… Такое мог спланировать только мастеровой. Человек благородных кровей считает это подлостью.

Я промолчал, сцепив пальцы на набалдашнике. Поляк явно заготовил длинную тираду и ждал моей реакции.

— То есть, вы именуете пленение императора бесчестием? — вкрадчиво поинтересовался Толстой.

— Именно так.

— И тех, кто провернул это дело, соответственно, тоже?

— Они подчинялись выскочке, не имевшему права ими помыкать.

Аккуратно сложив карты, Федор Иванович поднялся.

— Я командовал Отрядом и мой Отряд брал Бонапарта. Выходит, ваши слова относятся ко мне?

— Эм… Несомненно.

— Прекрасно. Завтра мой секундант найдет вашего.

Левицкий поклонился. Игра была окончена. Я с открытым ртом смотрел на развернувшийся кошмар. Оказавшись в нашей каморке, я скинул сюртук и хмуро спросил:

— С какой радости ты повелся на этот конфликт?

— Он начал с тебя.

— Значит, и барьер должен был быть моим. Почему ты влез?

— Он прямым текстом назвал мое дело бесчестным. У тебя свой счет, у меня — свой. Да и не разрешат тебе дуэль.

— Эскулап меня пропустит, — упрямо бросил я.

— Да он тебя без конвоя даже на лестницу не выпускает.

Крыть было нечем.

— Ладно. Потребую сатисфакции сразу после твоего выстрела.

— Ага, если врачи дадут добро, а этот лях еще сможет держать пистолет.

Делить шкуру неубитого поляка мы пока перестали.

Утром комендант воспринял новости хуже, чем лекарь — воспаление. С ходу вкатив строгий запрет на любые дуэли, он приказал Латуру запереть нас на ключ, а Левицкому пообещал кары за ссору с ценными пленными.

Полковник стоически выслушал этот поток гнева.

— Они всё равно сойдутся, — веско вставил Латур, когда фонтан красноречия иссяк. — Продержите русских под замком — поляк дождется их отъезда. Не здесь, так в Познани или Дрездене кровь прольется.

— И что прикажете делать⁈

— Какой-нибудь дальний сад, один обмен выстрелами, да лекарь под боком. После этого секунданты сворачивают дело.

Комендант долго мерил шагами кабинет. Официальный запрет остался в силе. Неофициально — Латур получил добро вывести нас на рассвете во внутренний дворик управления.

С Толстого взяли офицерское слово вернуться в камеру сразу после барьера. Граф не колебался. Как его поручитель, я выдал аналогичную клятву.

Оформляя увольнительную, штабной писарь снова отличился, намудрил с титулами.

— Увольте, пишите просто — барон Григорий Саламандра, — вздохнул я. — Для подорожной хватит.

— А звание?

— Штабс-капитан.

— Не граф?

— Граф у нас — Толстой.

Поводив глазами между нами, писарь обреченно скомкал лист.

Детали дуэли мы утрясали втроем. Левицкий притащил какого-то улана из своих, французскую сторону представлял Латур. Договорились на выстрелы из пистолетов по общему счету.

Ближе к полуночи местный оружейник приволок бархатный ящик. Пододвинув свечу вплотную, я принялся потрошить замки.

В одном пистолете кремень сидел намертво. Во втором губки гуляли, а боевая пружина шла с явным натягом. Вдобавок в стволе чернел нагар от плохой чистки.

— Этот хлам не пойдет, — заявил я Латуру.

Тут же вскинулся секундант поляка:

— Чем вам не угодили стволы?

— Условия должны быть равными. Здесь же один замок работает как надо, а второй годится разве что ворон пугать.

Мастер попытался вякнуть, что выстрелят оба. Не вступая в дискуссию, я затребовал инструменты, скинул замки и бросил их на салфетку. Пары щелчков хватило, чтобы разницу уловил даже вредный полковник.

— Тащите другую пару, — скомандовал Латур.

Пыхтя, оружейник сгреб детали и испарился. Левицкий не проронил ни слова.

Через час на столе лежала новая коробка. Проверив крепеж кремней, спуск и чистоту каналов, я кивнул французскому посреднику. Оружие годилось.

На задний двор нас вывели еще до рассвета. Звякнув засовом калитки, Латур оставил снаружи двух жандармов, французский полковник явно спешил провернуть дело без лишних глаз.

Место для барьера польский секундант присмотрел ровное, меж двух старых лип. Француз отмерил двенадцать шагов. Прошлись по очереди — вышла полная ерунда: улан шагал от бедра, а штабной семенил. Пришлось вмешиваться. Стянув с оружейного ящика кожаный ремень, мастер любезно указал его длину, я отмерил дистанцию сам. Перекинул ремень, загнал в сырую землю колышек — с математикой спорить не стали.

Эскулап долго примерялся со своим баулом. Сперва сунулся было к Толстому, затем покосился на улана и в итоге бросил саквояж у корней липы — ровно посередине, чтобы успеть добежать к любому.

Правила зачитали вслух. Противники встают у кольев, стволы в землю. Француз-секундант считает до трех. На счете «три» можно вскидывать оружие и бить. По одному заряду на брата. Выстрелишь раньше — пулю потеряешь, а противник ответит не спеша.

Оружие мы с поляком принимали в четыре руки. Оружейник при нас отсыпал порох, вогнал пули и прибил заряды, тщательно прощупав глубину шомполом и мазнув взглядом по кремням, я протянул один ствол Федору Ивановичу.

Внешне я оставался само хладнокровие, рука даже не дрогнула. А вот внутри всё стянуло тугим узлом. В этом чертовом веке граф стал единственным человеком, которого я мог без натяжки назвать другом. И сейчас он стоял в варшавском саду напротив взбешенного поляка, сжимая пистолет, который я сам же и проверил.

— Как плечо? — негромко спросил я.

Толстой приподнял левую руку чуть выше пояса.

— Терпимо.

— Раньше команды не дергайся.

— Без тебя разберусь, — хмыкнул он.

В последнюю минуту польский секундант попытался замять дело. Левицкий милостиво согласился признать свой тон за картами «излишне резким», но забирать слова о бесчестье наотрез отказался. Противники разошлись по местам.

Улан встал вполоборота. Толстой опустил пистолет вдоль бедра. Француз вскинул руку:

— Раз… два…

Грохнул выстрел. Левицкий ударил до срока.

Графа мотнуло. Правое плечо дернулось назад, ткань на рукаве потемнела. Забыв к чертям о секундантском политесе, я бросился к другу, но проворный эскулап уже кромсал ткань ножницами.

— Федор Иванович⁈

— Стою, — сквозь зубы выдавил Толстой.