— Всегда находите слова утешения?

— Нет, этого я не умею.

Реформатор вышел в коридор.

На следующий день раскатали карту восточных уездов.

Когда Юсупов вошел в контору, Пестель только добрался до ночных донесений, а Сергей Муравьев-Апостол втыкал свежие булавки под Можайском. Кульнев сидел у стола, ноги он укрыл и теперь буравил карту хмурым взглядом кавалериста перед атакой.

На бумаге смешались старые редуты, сгоревшие переправы и можайские тракты. Там французские колонны давили с рассвета до сумерек; из дворов подчистую вывезли хлеб. На безымянных высотах огрызались пушки, неровная цепь боев стягивалась вокруг Можайска, душила.

Места для генерального сражения среди этой каши не находилось.

— Сводка Давыдова. — Муравьев-Апостол шлепнул на стол лист. — Неприятель вновь навалился у старой дороги.

Пестель придвинул вторую бумагу.

— От Фигнера. У переправы взяли новых связных. В пакетах приказы: щупать левый фланг, гнать фураж. Артиллерия вязнет безнадежно.

Узловатый палец Кульнева прошел вдоль тракта.

— Француз ищет простор для маневра.

— Для генерального боя? — спросил Юсупов.

— Для удара, который пригвоздит нас к месту. Разница большая.

Юсупов склонился над отметками. Еще в Архангельском Саламандра ставил на Бородино. Расчет был простой, Бонапарту требовалась громкая развязка до Москвы, русские древнюю столицу без большой свалки не отдадут. Местность, политика, давление Двора гнали обе армии к страшному узлу западнее города.

Тогда Григорий Пантелеевич гонял их по картам до седьмого пота: куда увести обозы, где держать запасные подводы, как вытаскивать раненых. Великой баталией он не любовался даже в мыслях. Выискивал трещины и прикидывал, как помешать Бонапарту превратить одну победу в развал русских тылов.

Утренние донесения давали картину иную, чем ту, что пытались обыграть они на учебных играх в Архангельском.

— Я не вижу стягивание сил к одному полю, — сказал Юсупов. — Мосты, арьергардные стычки, отходы. Возня на десятках дорог.

Кульнев поднял глаза.

— Мы выбили их из колеи. Бертье мертв — приказы вязнут. Мюрат в могиле — кавалерия топчется. Нею пустили кровь — командиры крадутся с оглядкой. Император загремел в плен и еле выбрался. Государь предложение о мире отвергает. После такой оплеухи Бонапарт трижды проверит брод, прежде чем сунется в воду.

Пестель нахмурился над журналом.

— Они все равно прут на Москву.

— Прут, — отрезал Кульнев. — До битых им далеко. Силы полно, злости еще больше, развязки жаждут. А получают мост, перелесок, арьергард, высоту на три часа. Потом отход. Потом новая грязь.

Сергей Иванович заговорил почти шепотом:

— Выходит, бородинский расчет Григория Пантелеевича расходится с делом.

— Скорее всего, — ответил Юсупов.

Кульнев с силой ткнул в карту.

— Зарубите на носу: большого Бородина пока не видно. Получите десяток боев, где солдаты лягут без красивых названий.

За столом стихли даже перья. Отмена генерального сражения никого не спасала. Русские истекали кровью у безымянных переправ, француз пер к Москве. Все толкало войну в сторону, которую Саламандра не успел предусмотреть. Они устраивали мозговые штурмы, как называл их Саламандра, и приходили к интересным выводам.

Сперанский смотрел на молодых людей и восхищался идеей Саламандры. Мастер создал драгоценность — Штаб. И сейчас этот штаб начинал сиять. Они размышляли не хуже тех офицеров, что сидят в ставке Кутузова.

Ближе к вечеру пришла весть. Во двор влетел взмыленный казак. Следом в контору ввалился офицер из людей Фигнера.

— Саламандру и графа Толстого увезли.

Кульнев рванул колесо кресла; половицы скрипнули.

— Куда?

— На запад, в Париж.

Кульнев впился взглядом в Юсупова.

— У ближайшей опушки их уже не отобьешь, князь.

— Знаю.

— Тогда готовьтесь к долгой войне.

— Наскоков с нас хватит. Будем прокладывать дорогу к Мастеру.

Генерал довольно усмехнулся.

С наступлением ночи контора кипела. Справа теснились сводки от Можайска. Слева легли карты западных трактов. Штаб прокладывал дорогу на Париж.

Глава 16

К шестой неделе пути до конвойных наконец дошло, что пленный штабс-капитан выздоравливает слишком быстро. Их вполне устраивал калека, с трудом выползающий из повозки, правда я теперь спокойно расхаживал по двору, опираясь на простенькую трость которую у кого-то выиграл Толстой. Завидев Латура, я, конечно, сбавлял шаг. Полковник прекрасно понимал, что я ломаю комедию. Я знал о его подозрениях, мы оба предпочитали помалкивать.

Федор Иванович поправлялся еще резвее. Завтраки граф уничтожал с таким остервенением, что приставленный к нам лекарь однажды не выдержал и поинтересовался, точно ли тот не заболел новой болезнью, например, обжорством.

— Не думаю, — хмыкнул Толстой. — Прекрасно лечите, доктор.

Окинув взглядом вычищенное до блеска блюдо, француз велел подать еще хлеба. Больше он о «болезнях» не заикался.

Разминая на станциях затекшие ноги, я грел уши возле возчиков. Кто принимает лошадей, где топчутся караульные, сколько минут уходит на смену упряжи — все шло в копилку. При нас французы помалкивали о пленниках. Зато с упоением костерили русские дороги, интендантов, инженеров да и родное начальство. Из этого нытья порой выуживалось больше проку.

Главным подарком оказались армейские бюллетени. На крупных почтовых дворах Латур бросал свежие сводки прямо на стол, пока офицеры грызлись из-за вина. Если верить этим бумажкам, за несколько дней русскую армию разгромили раз шесть: у Гжатска, на безымянной высоте, возле переправы, на старом тракте и еще в двух дырах, названия которых Толстой вычитывал по слогам.

На седьмой «решительной победе» граф потянул листок к себе.

— Полковник, карту бы.

Оторвавшись от тарелки, Латур нахмурился.

— Зачем?

— Прикинуть, далеко ли вы ушли.

— Бюллетени печатают для армии.

— Так я об армии и спрашиваю.

Француз молча выдернул бумагу. Толстой пожал плечами.

— Зря, — бросил я полковнику. — Теперь он начнет считать по памяти.

Окинув нас мрачным взглядом, Латур процедил:

— Вы сегодня слишком бодры.

— Дорога хорошая, — не моргнув глазом, отозвался Федор Иванович.

За окном так виртуозно и громко выматерился возчик, что лекарь поперхнулся смешком. Полковник едко приказал подавать ужин.

Вечером нас заперли в каморке над трактирной кухней. Усевшись на край моей койки, Толстой спросил вполголоса:

— Что у них под Можайском стряслось?

— Никак не могут собрать наших в кучу.

— А та позиция… которую ты нам в Архангельском на столе раскладывал?

Он имел в виду Бородино. На штабных играх я упорно загонял офицеров именно на этот рубеж. До моего вмешательства в историю Наполеону до одури требовалась громкая победа перед Москвой, а нашим было не с руки сдавать древнюю столицу без генерального сражения. Бородино идеально подходило, чтобы перекрыть обе Смоленские дороги и упереть батареи в холмы.

— Пока не сходится, — ответил я, задумчиво поглаживая непривычную рукоять трости. — Наши бросают вперед жирный арьергард, основные силы тянут дальше. Пободаются пару часов, заставят французов развернуть артиллерию, снимутся и уйдут к следующему тракту.

— Но догоняют же.

— Догоняют. Порой крепко прижимают. Потери идут тяжелые, особенно когда пушки вытаскивают из-под огня. Только всей армии целиком Бонапарт так и не увидел.

Толстой потер подбородок.

— С чего ты раньше брал другой расклад?

— В моих расчетах при французах терлись Бертье и Мюрат, Ней скакал в строю, а корсиканец не был в нашем плену. Теперь приказы строчат другие секретари. Кавалерия осторожничает, командиров прячут за спинами. Да и сам император щупает дороги.