Но, по словам Жоржа, хотя дома его звали ласково Жожо, никто в семье его не любил. Мадам Жюстин Рок, голос и шаги которой я слышал иногда за закрытыми шторами, в действительности ему не родная мать.
Велико было мое изумление, когда Жожо признался мне, что его настоящая мать — мазель Грасье́з, женщина, которую я прекрасно знал, так как она жила недалеко от Фюзилева двора и часто посылала меня за покупками.
Почему Жожо не жил со своей матерью? Почему он не навещал ее?
— Почему ты не идешь к ней сейчас, например, после того, как мачеха побила тебя?
Объяснение Жожо было печальным и малопонятным.
Мосье Жюстин Рок был незаконным сыном старого беке. Перед тем как стать мастером на заводе, он был управляющим на плантации.
Грасьез работала на плантации. Она была молода и красива. Мосье Жюстин полюбил ее и взял с собой в городок, когда стал мастером. Родился Жожо, и они все втроем жили в маленькой трехкомнатной квартире. Грасьез считала себя бесконечно счастливой, хотя в действительности она занимала в доме положение служанки без жалованья.
Так жил Жожо. А я в это время был еще в Петиморне. Его тогда не били, не обижали, отец его баловал, и он был свободен и счастлив, как все дети.
Потом, в один прекрасный день, все переменилось.
Мосье Жюстин Рок построил этот красивый дом, обставил его новой мебелью. На новоселье съехалось много мулатов, беке и дам в нарядных платьях, множество автомобилей, — мосье Жюстин женился, но не на Грасьез, а на другой женщине.
Он взял Жожо с собой в прекрасный дом, где он поселился со своей новой женой, которую называли мадам Жюстин Рок. Мать его осталась одна и жила уже не в трех, а в одной комнате и каждый раз, как он приходил ее навещать, обнимала его со слезами на глазах.
На мой взгляд, это было досадно, но я еще не видел в происшедшем особого несчастья лично для Жожо.
— Мне становилось грустно, — сказал мне Жожо, — когда я видел, как плачет мама, но я часто ходил к ней: я забегал на минутку перед школой и в полдень, а после четырех задерживался подольше — играл и лакомился чем-нибудь вкусным. Но почему-то в один прекрасный день мама Ая́ — так папа велел называть свою жену — сказала, что я слишком много времени провожу у мамы. Я рад был бы послушаться, но стоило мне остаться одному на веранде, как меня тянуло к маме. Не мог же я торчать один на веранде, когда она была рядом, за углом.
Э-бе! Мама Ая посылала за мной свою служанку мазель Мели и каждый раз ругала меня. Потом пожаловалась папе. Папа выпорол меня ремнем. «Раз ты не слушаешься, — кричал он, — я вообще запрещаю тебе ходить к маме Грасьез без моего разрешения!»
Узнав об этом, мама Грасьез целый день стояла за нашими воротами и ругала папу последними словами.
Когда папа вернулся с работы, мама Ая принялась упрекать его за то, что по его милости ей приходится иметь дело с невоспитанной негритянкой с плантации и ее сыночком.
В этот вечер я получил несколько пощечин. И мазель Мели было поручено следить, чтобы я не заходил к маме.
Мазель Мели шпионит за мной и не перестает жаловаться на меня папе и маме Ая. Мама Грасьез однажды даже подралась с мазель Мели, а потом она пришла сюда и проклинала моего отца и его жену. С тех пор они вечно придираются ко мне: не проходит дня, чтобы папа меня не выпорол.
В результате Жожо было запрещено спускаться с веранды или играть с другими детьми. Он был всегда озабочен, всегда дрожал, умолял меня бежать или спрятаться, когда слышал шаги мазель Мели или шум подъезжавшего автомобиля. Каждый день он заклинал меня прийти вечером: ведь я могу ходить куда угодно и не обязательно сидеть на веранде до возвращения отца.
Жожо рассказал все это не сразу. Каждая новая обида исторгала у него новое признание, и злоключения моего друга казались мне неисчерпаемыми.
Иногда я хотел бы поиграть с Жожо в шумные игры, к которым я привык. Но он всего боялся. Он даже находил, что я слишком громко разговариваю и смеюсь.
Я очень жалел Жожо, тем более что после переезда в городок мама Тина почти совсем перестала меня бить. Случалось, я получал несколько колотушек за то, что отрывал от своей одежды пуговицы для игры в шарики с Рафаэлем, который всегда у меня выигрывал (он у всех выигрывал), или за то, что я таскал сахар. Но, в общем, хотя мама Тина и не осыпа́ла меня ласками, она была очень внимательна ко мне. Иногда она расспрашивала меня о том, чему меня учат в классе, и просила рассказать ей историю, басню или спеть песенку. А то давала мне обрывок газеты или журнала, в который ей завернули сахар или перец, и просила меня почитать ей. Часто, когда при свете нашей коптилки я старался одолеть эти листки бумаги, я подмечал во взгляде мамы Тины глубокую нежность и трогательное восхищение.
Я ПЕРЕХОЖУ В СТАРШИЙ КЛАСС
Моя жизнь текла размеренно. Я изучил в городке все лавочки, все дома и сады, все тропинки. Я не боялся больше проходить мимо дома мадам Леонс. Людей, чем-нибудь замечательных, я знал наперечет, как плодоносные фруктовые деревья.
Мне уже нечего было открывать.
Время проходило незаметно; казалось, что все стоит на месте. Соседи, вещи, товарищи у меня были все те же.
И если в школе меня обучали новым предметам, то и в этом я не видел особой перемены.
Произошли некоторые события: я перешел в старший класс. Теперь я буду учиться в школе мадам Сент-Бри́, в верхней части города. Я готовился к первому причастию. Некоторые мои товарищи ушли из школы. Вирей, например. Но все это было в порядке вещей.
В остальном же все оставалось по-прежнему.
Вначале мама Тина сказала мне, что посылает меня в школу, чтобы я выучил алфавит и научился подписывать свое имя.
Потом, когда я мог подписывать свое имя и фамилию и читать по слогам, она сказала мне, что теперь мне не обязательно работать на плантациях, я могу поступить рабочим на завод.
Я гордился этой перспективой, хотя ни разу в жизни не был на заводе — и потому с нетерпением ждал, когда вырасту.
А теперь она говорит мне, что надо продолжать учиться, пока я не сдам экзамен. Это уже не так привлекало меня.
Тем не менее я любил школу. Мне там всегда было хорошо и весело.
ЗЛАЯ СВЯТОША
А катехизис, наоборот, оказался штукой унылой и скучной.
После того как однажды во время воскресной мессы мама Тина сообщила мое имя городскому священнику, каждый вечер по окончании уроков я должен был являться к мазель Фанни для изучения катехизиса.
Мазель Фанни — главная «инструкторша». Ее боялись все дети и уважали все взрослые.
Она обладала властью одним своим словом погубить или спасти любого из нас: ей легко было стать добрым ангелом или злым демоном человека. Когда она разговаривала с кюре, она была возвышенна, как святая дева. Когда она говорила с господином мэром или учителем из школы, она была благородна, как маркиза, — во всяком случае, я представлял себе маркиз (которые встречались мне только в книгах) именно такими. Но на улице она вела себя как базарная торговка, а с нами, ребятами, обходилась хуже любого оборотня.
Лично я желал ей смерти день и ночь, даже поклялся сжечь ее живьем, когда вырасту.
Не знаю, по какой причине именно мазель Фанни была поручена забота о душах городских детей.
Она определяла, кто из нас дорос до изучения катехизиса.
Я ходил на занятия к мазель Фанни вместе с Жожо, Мишелем-Пузырем, Нани́зой и десятком других ребят.
Рафаэль занятий не посещал, потому что его мама Нини умела читать и сама обучала его катехизису.
Каждый вечер, едва забежав домой после уроков, мы торопились к мазель Фанни.
Обычно в это время она еще где-то разгуливала (мазель Фанни не работала ни на плантации, ни на заводе). Но она требовала, чтобы к ее приходу все были в сборе. Иначе нас ожидали длинные нотации и мучительные стояния на коленях.
Заметив ее приближение, мы мигом прекращали игры, скрещивали на груди руки и застывали в благоговейном молчании. Мазель Фанни была ужасно раздражительна!
