Веки мои тяжелеют, голова, того и гляди, убежит от шеи и упадет на стол, если я вовремя не спохвачусь.

А мама Тина продолжает возиться с посудой. Сто раз она поднимает лампочку, чтобы вытереть стол. Когда же наконец перестанет она звенеть банками и бутылками?

Наконец я не выдерживаю и кладу голову на стол.

Тогда мама Тина трясет меня за плечо и громко зовет, стараясь разбудить. Держа в руке лампочку, она ведет меня во внутреннюю комнату.

Я совсем сплю и уже ничего не соображаю. Мама Тина разворачивает мое белье, которое она постилает на полу поверх овчины. Она раздевает меня, и я бормочу слова во славу божию, которым она меня обучила. Сказав «Спокойной ночи, мама», я валюсь на постель как подкошенный и тотчас же погружаюсь в глубокий сон.

Но такие дни — редкость, чаще всего день кончается плохо.

Проснувшись утром, я свертываю свой тряпичный матрас и несу его сушиться на солнце перед хижиной: ибо к утру он почти всегда оказывается мокрым.

Мама Тина, сидя на корточках перед жаровней, варит себе кофе. Через окно хижины проникает дневной свет, и увядшая кожа просвечивает в дыры старого платья, в котором она спит. Над огнем вода закипает в маленькой консервной банке, и мама Тина аккуратно выливает ее в воронку.

Сменив ночную рубашку на длинную холщовую блузу, составляющую мое каждодневное одеяние, я присаживаюсь рядом с мамой Тиной и наблюдаю, как просачивается кофе.

Она собирает капли в фаянсовый горшочек, кладет туда щепотку сахара и становится в дверях, уперев руку в бедро. Окинув взглядом горизонт, она сообщает, какая погода, или объявляет:

— В окру́ге сегодня будут кушать рыбу — рыбаки Диама́нта наловят целые лодки… Погляди-ка на эти облачка: ни дать ни взять — полный невод…

После каждой фразы она отпивает глоточек кофе и прищелкивает языком.

Я знаю, что в такие минуты надо остерегаться ее беспокоить, нельзя приставать к ней с вопросами. Она рассердится, раскричится:

— Солнце еще не встало, у меня не было во рту и капельки кофе, а этот ребенок уже начал меня терзать!

В большую миску толстого фарфора с голубыми и розовыми цветами мама Тина положила для меня горсть маниоковой муки, развела ее слабым кофе с сахаром, и я уплетаю эту смесь маленькой железной ложкой, сидя на пороге хижины.

Тем временем мама Тина вертит так и сяк на коленях свое рабочее платье, изучая последние разрушения, и наскоро ремонтирует их. Потом она начинает двигаться быстрее, и это меня радует, потому что я с нетерпением жду ее ухода. Деревья, поля, вся округа уже залиты солнцем.

Наконец мама Тина говорит мне:

— В полдень, когда зазвонит колокол в поселке, возьми стакан воды и вылей в эту тарелку с мукой. Я уже положила туда кусочек трески и налила масла — тебе остается только размешать хорошенько и съесть.

Она показывает мне тарелку и ставит ее на край стола, чтобы я мог достать; потом, все более торопливо, она приготовляет себе такой же обед в тыквенном горшочке. Горшок она аккуратно ставит в бамбуковую корзину вместе с остальным снаряжением: старыми черными чулками без ступней, которые она надевает на ноги и руки, чтобы меньше поцарапать их о стебли тростника, тыквенной бутылкой питьевой воды и так далее.

Потом она набивает трубку, закуривает ее, надевает поверх головного платка свою испытанную соломенную шляпу, опоясывается веревкой и говорит мне:

— Пойду погляжу, не даст ли мне господь бог силы еще раз побороться с тростником господина беке^[2]. Ты видишь, как в хижине чисто, и костюм твой тоже чистый и не рваный, а перед хижиной нет никакого мусора? И потом, постарайся не безобразничать. Веди себя хорошо, чтобы мне не пришлось сердиться сегодня вечером.

После чего она два раза затягивается трубкой, наполняя хижину дымом, наклоняется, берет бамбуковую корзинку, ставит ее себе на голову и, подхватив по дороге мотыгу, выходит из двери со словами:

— Я ушла!

Наконец-то я свободен! Свободен на весь день.

Но я не сразу пускаюсь во все тяжкие.

Сидя на пороге, я выжидаю некоторое время. В спешке перед уходом мама Тина часто забывает что-нибудь и возвращается. Надо, чтобы она нашла меня на месте! Удостоверившись, что она не вернется, я ухожу, плотно прикрыв дверь.

Те из моих товарищей, родители которых уже ушли, собрались около одной хижины. Они радостно встречают меня, и мы вместе поджидаем остальных.

НЕПРИЯТНАЯ ВСТРЕЧА

Поселок, под названием Негритянская улица, состоит из нескольких десятков деревянных домишек, крытых рифленым железом и сбегающих прямыми рядами по склону холма. На вершине возвышается увенчанный черепичной крышей «дом» управляющего, жена которого держит лавочку. Между «домом» и улицей — домик эконома, конюшня для мулов, склад удобрений. А вокруг — обширные поля сахарного тростника, и лишь далеко, у самого горизонта, виднеются заводские трубы.

Все это вместе называется Петимо́рн.

Есть в Петиморне большие деревья, мохнатые кокосы, аллеи пальм, речка, журчащая в траве саванны. Прекрасное место!

Во всяком случае, нам, детям, здесь раздолье.

В ожидании, пока вся компания будет в сборе, мы забавляемся как можем, и наш крик и смех привлекают запоздавших.

Сколько нас было? Понятия не имею. Но каким-то образом мы всегда замечали, если кого-нибудь недоставало: наверное, ближайшие друзья обращали внимание на отсутствие приятеля и ставили в известность остальных, а когда все были в сборе, это сразу чувствовалось.

Распоряжались заводилы: Поль и его две сестры — Торти́лла и Оре́ли; Жесне́р, мой друг, и Сума́н, его младший брат; Рома́на и Виктори́на, отчаянные, как мальчишки; Казими́р и Гекто́р. И я. Потому что в нашей компании я тоже влиятельная фигура.

За нами увязывалась целая вереница малышей, часто весьма обременительных, — мелюзга, что с них взять, они и бегать не умеют, не разбивая локтей и коленок, где уж им взобраться на дерево или перепрыгнуть через ручей.

Между тем мы, большие, знали все тропинки и все места, где можно ловить раков под камнями поющих потоков. Мы умели доставать гуавы и манго, очищать спелые кокосовые орехи. И выбирать вкусные стебли сахарного тростника — это мы тоже умели.

И от нашей изобретательности зависело, сумеем ли мы с толком воспользоваться лучезарной свободой, предоставленной нам до возвращения родителей.

Только мы, большие, одеты как следует. На остальных мальчиках куртки с чужого плеча трещат по всем швам во время драк, а трусы до того рваные, что они совсем ничего не прикрывают.

Не лучше и платья у девочек: веревка, завязанная крест-накрест, с которой свисают развевающиеся лоскутья, — вот и весь наряд.

И все с непокрытыми головами, со свалявшимися волосами, выгоревшими на солнце, с грязными носами, с обветренными коленками, с раздутыми пальцами, начиненными клещами.

— В полдень, — объявляет Гектор, — я пообедаю карликовыми бананами в масле и рыбой. Мама приготовила их перед уходом. Они еще теплые.

Еда — главная тема наших разговоров.

— А у нас, — говорит Поль за себя и за сестер, — у нас большая «канарейка» с рисовым пудингом. И наша мама разрешила нам взять еще муки, сколько мы захотим.

— Но у вас нет мяса, — замечает Суман.

— Даже нет рыбы!

— Вчера моя мама приготовила необыкновенно вкусную еду, — объявляет Романа с ужимками взрослой женщины, — жаркое из хлебного плода и свиного рыла. Пальчики оближешь! И мне немного оставили на обед.

Когда меню обедов перестает вызывать интерес — ведь сейчас мы еще не голодны, — мы начинаем бродить от хижины к хижине.

Ни одного взрослого на улице!

В некоторых хижинах вообще никто не живет; они заперты или открыты настежь, ибо не все рабочие плантаций Петиморна живут на Негритянской улице.

Сейчас мы одни, нам принадлежит все.