Наступило тягостное молчание, перешедшее в сочувственный шепот. Внезапная шутка вызывала деликатный смешок, потом вздох.
Постепенно нарастал шум снаружи, и скоро вокруг хижины на земле оказалось немало сидящих фигур, едва различимых во тьме.
От земли, с того места, где сидели эти люди, поднялась тягучая песня, испугавшая меня.
Песня все нарастала, она приглушила мое волнение, увлекая меня за собой в сумрак ночи. Напев ширился, множился, вздымался ввысь.
Потом, совершив таинственную прогулку в глубинах ночи, песня медленно вернулась на землю и осела в наших сердцах.
Тотчас же новый голос затянул другую мелодию, прерывистую, в быстром темпе; хор отвечал короткой жалобой, а тела поющих тяжело раскачивались в темноте.
Когда пение кончилось, еще один голос выкрикнул:
— Э, крик!
И толпа отозвалась:
— Э, крак!
Это была присказка, с которой начинались сказки мосье Медуза.
Сколько их было рассказано в этот вечер!
Там был один человек — главный сказочник. Он рассказывал стоя, держа в руках палочку, при помощи которой показывал, как ходят животные и люди: старуху горбатые, уроды. Рассказы его перемежались песнями; их затягивали по сигналу его палочки и пели до изнеможения. Время от времени между сказками кто-нибудь вставал и рассказывал о мосье Медузе историю, от которой все заливались хохотом.
— Медуз умер, — говорил кто-нибудь приличествующим случаю голосом. — Это печальная новость, которую я вынужден сообщить вам, мосье-дам. Что нас больше всего огорчает, так это то, что Медуз не захотел, чтобы мы присутствовали при его агонии. Но не жалейте Медуза, мосье-дам. Медуз умер тайком от нас. А почему? Угадайте, какие козни строил он против нас? Он не хотел, чтобы мы унаследовали его участок тростникового поля в Грандэтане!
— Его старый дырявый котелок! — добавил другой голос.
— Рваные штаны! — раздавался третий голос.
— Старую трубку и сломанный ковш.
— И доску, обтесанную его старыми костями.
— И золото, которое беке выдавали ему по субботам…
Тут все подхватывали, смеясь:
— Да, все то золото, которое беке выдавали ему по субботам!
Продолжая игру, поднялась одна из женщин и, восхваляя щедрость Медуза, приглашала каждого встать и назвать, что ему оставил Медуз. Одному — рваную набедренную повязку, другому — ржавую мотыгу, а всем — золото, которое беке выдавали ему по субботам.
— Э, крик!
И все в молчании выпили за Медуза. Потом, глотнув рома, расхохотались.
— Э, крак!
А в хижине несколько женщин молча сидели возле тела, изредка перешептываясь.
Мама Тина стояла на коленях в ногах у мосье Медуза.
Потом она подошла ко мне и спросила, не хочу ли я спать. Но церемония ночного бдения захватила меня. Не отрываясь, следил я в темноте за выражением лица главного сказочника. Его рассказы увлекли меня в волшебные края.
И каждый раз, как пение доходило до своего апогея, мне казалось, что застывшее тело старого негра, того и гляди, поднимется с узкой, неудобной доски и отправится в Гвинею.
ЧАСТЬ II
ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ
ВЕЛИКОЕ СОБЫТИЕ
Однако я недолго сокрушался об исчезновении моего старого друга Медуза. Великое событие, которое всё время предрекала мама Тина, наконец совершилось. Мазель Леони кончила мой костюм. В понедельник, вместо того чтобы взять меня на реку, мама Тина надела парадное платье и нарядила меня во все новое: серые в черную полоску рубашка и штаны и панама, купленная накануне в Сент-Эспри. Экипированные таким образом, мы отправились в Петибург.
Мама Тина часто ходила в Петибург, иногда даже вечером после работы: она старалась как можно меньше покупать в «доме». Я же, хотя Петибург и был самым близким к Петиморну городом, видел его только издали.
По обеим сторонам главной улицы стояли деревянные домики. Через определенные промежутки были расставлены водоразборные колонки, и я с удовольствием наблюдал, как струи прозрачной воды разбиваются о каменные плиты.
Школа располагалась на холме рядом с церковью. Двор церкви служил одновременно и школьным двором. Низкое школьное здание с железной крышей было окружено террасой. Все дети играли во дворе и на паперти церкви. Они прыгали и весело кричали. Несмотря на смущение, мне захотелось поиграть с ними. Некоторые мальчики были обуты, но большинство бегали босиком, как я. И правду говорил мосье Медуз: все они были очень чистенькие.
Пробравшись через этот живой муравейник, мама Тина разыскала меднолицую даму, прогуливающуюся под навесом.
На ней было красивое платье и новые туфли, а ее черные волосы были заплетены в две длинные косы, достававшие до пояса. Она ласково разговаривала с мамой Тиной и улыбнулась мне.
Я ждал, когда она начнет расспрашивать меня, потому что по дороге мама Тина учила меня, как отвечать. Если меня спросят: «Как тебя зовут?» — отвечать: «Жозе Хасса́м». Если спросят: «Сколько тебе лет?» — отвечать: «Семь лет, мадам». И каждый раз, как она обратится ко мне, я должен отвечать: «Да, мадам. Нет, мадам», очень вежливо. Но она ничего не спросила.
Мама Тина велела мне быть умным и ушла. Я долго смотрел на играющих детей, потом поглядел на учительницу. Она подошла к углу террасы и позвонила в колокол, вроде того, какой звонил у нас к обеду. Все дети собрались к веранде.
Большая комната, куда я вошел вместе со всеми детьми, восхитила меня. С огромным удовольствием уселся я на скамейку рядом с другими детьми (здесь были мальчики и девочки приблизительно моего возраста) и принялся любоваться всем, что было приклеено, повешено и написано на стенах. Я больше рассматривал, чем слушал учительницу, которая говорила ласковым, приятным голосом и делала красивые рисунки белым на большой черной доске.
В одиннадцать часов раздался звонок, и я пошел к мадам Леонс, у которой мама Тина велела мне провести перемену.
Мадам Леонс была женщина приблизительно такого же цвета, что и мама Тина, но очень толстая, в ярком тюрбане, одетая в длинный балахон и шлепанцы.
Мадам Леонс никогда не видела меня, но, наверное, слышала обо мне, поскольку моя мама Делия была у нее служанкой, когда я еще не родился.
Она передала мне маленький мешочек, в который бабушка положила мой обед: мисочку с двумя ломтиками иньяма и кусочком жареной рыбы.
— Иди, ешь там, — сказала мадам Леонс, указывая на коридор. — Не закапай пол. Кончишь есть, пойди попей воды. Кран напротив. Потом сядь около двери. Когда увидишь, что дети возвращаются в школу, пойдешь за ними.
Я слышал, как мадам Леонс и другие обитатели ее дома ходили где-то за перегородкой, но не видел их. От этого дом казался мне загадочным и непонятным.
Я пообедал со всеми предосторожностями, как мне было велено, ни малейшим шумом не выдавая своего присутствия. Поев, я направился к колонке, чтобы пополоскать рот, смочить лицо, вымыть руки и ноги.
Потом я стал в дверях дома, поджидая школьников.
Вечером, после уроков, уходя из городка, дети разделялись на группы, — все, кто из одной деревни, вместе возвращались домой. Я один направился по дороге в Петиморн, гордясь своей самостоятельностью. Я прожил день, полный новых образов, вещей и звуков. Я весь дрожал от волнения, моя любовь к нашей улице не поколебалась, но к ней прибавилось восхищение всем новым, что я увидел.
Мама Тина ждала меня около хижины. Она меня не поцеловала: она почти никогда не целовала меня. Но в ее взгляде я почувствовал нежность и гордость за меня.
— Как ты провел день? — спросила она.
Никогда она не разговаривала со мной так ласково.
