— И что?

— Для окружающих вы человек, которого намерены судить. Причём по статье, предусматривающей высшую меру наказания.

Я откинулся на спинку стула.

— Это только слухи.

— Не только слухи. Мы их подтвердим.

Несколько секунд я молча смотрел на него. Что от меня хотят, я до сих пор не понял, но то, что для достижения своей цели они готовы на многое, мне уже было понятно.

— Объявите меня преступником? И как это поможет освободить заложников?

— Формально следствие продолжится. Вам предъявят обвинение. После этого вы совершите побег.

— Куда? Зачем? Вы можете объяснить всё толком?

— Да побег. Его мы сами организуем, а побежите вы за линию фронта.

Я даже не сразу нашёлся что ответить.

— Вы серьёзно?

— Абсолютно.

— Предлагаете мне перебежать к УНИТА?

— Не просто перебежать. Вы должны попасть к ним в руки добровольно. Сдаться, заявить, что преследуетесь советскими органами, и попросить политического убежища.

Я перевёл взгляд на Климова.

— А вы что молчите? Это ваша идея?

— Идея разрабатывалась не здесь и не мной.

— Но вы с ней согласны?

Климов выдержал мой взгляд.

— Иначе не сидел бы в этой комнате.

Я смотре на них и видел серьезные лица. Они не шутили.

— Значит, я убегаю от вас, перехожу фронт, сдаюсь первому попавшемуся патрулю УНИТА и рассказываю, что Советский Союз хочет меня расстрелять из-за каких-то алмазов?

— Не каких-то, — спокойно поправил генерал. — Алмазов стоимостью около двенадцати миллионов долларов. Кроме того, вы советский офицер, советник, участник боевых действий и человек, который может располагать сведениями о работе нашей военной миссии. Для противника вы представляете значительный интерес.

— Настолько значительный, что меня не пристрелят на месте?

— Мы считаем, что нет.

— Считаете?

— Гарантий на войне не существует. Вы сами это прекрасно знаете, случиться может всё что угодно.

— Аху… ть — только и смог выругаться я.

Генерал пропустил мой эмоциональный возглас мимо ушей.

— УНИТА активно работает с западной прессой. Им нужен доказанный перебежчик из числа советских военнослужащих. Молодой офицер, награждённый, воевавший в Афганистане и Анголе, обвинённый собственным командованием в крупном хищении. Для них вы станете находкой.

— Для меня это слабое утешение.

— Вас постараются использовать в пропагандистских целях. Покажут журналистам, возьмут интервью, возможно, организуют пресс-конференцию.

Я снова посмотрел на фотографии пленных геологов.

— И вы надеетесь, что меня посадят вместе с ними?

— По данным, которыми мы располагаем, всех советских граждан, представляющих разведывательную или пропагандистскую ценность, содержат в одном охраняемом месте. По крайней мере временно. Противник не станет держать вас в обычном лагере для пленных ангольцев. Вас будут допрашивать специалисты, вероятно, представители Южной Африки, после чего переправят туда, где уже находятся остальные советские граждане.

— А если не переправят?

— Тогда вы будете искать способ установить их местонахождение через охрану, документы, разговоры и перемещения.

— То есть точного плана нет.

— План есть. Нет точных данных о действиях противника.

Я усмехнулся.

— Удобный план. Меня выбрасывают к УНИТА, а дальше я должен ориентироваться по обстановке.

— В общих чертах именно так.

Он произнёс это без тени смущения. Я снова взял верхнюю фотографию. На ней пленные стояли возле глинобитной стены. Мужчины были небриты, одежда грязная, у одного голова перевязана. За их спинами находились двое вооружённых бойцов в форме УНИТА. Снимок выглядел постановочным, но люди на нём были настоящими.

— Когда это опубликовано?

— Двенадцать дней назад. Фотографии передало одно из западных информационных агентств. Статья появилась сначала в Португалии, затем её перепечатали несколько газет в Великобритании и Франции.

— Они требуют выкуп?

— Официально УНИТА отрицает, что удерживает советских граждан. Неофициальные посредники называют условия, которые заведомо неприемлемы. Освобождение всех арестованных сторонников движения, прекращение военной поддержки ангольского правительства, вывод советников. Каждый раз требования меняются.

— Значит, переговоры им не нужны… Ладно. Ну вот попал я туда, что мне дальше делать? Перебить батальон охраны УНИТА, и вывести всех через буш к нашей линии фронта? Не слишком ли вы сильно хорошего мнения обо мне? Я конечно круче варенных яиц, но не на столько же.

— Не выполнимого мы от вас не требуем. Вам нужно будет просто передать координаты.

— Просто? Как я передам эти самые координаты?

Климов постучал пальцем по вырезкам из газет, которые показывал мне раньше.

— Через журналистов.

— Каким образом?

— Вы будете соглашаться на любые интервью. Не отказываться от съёмок, бесед и публичных заявлений. Чем охотнее вы будете говорить, тем быстрее противник поверит, что вы действительно порвали с Советским Союзом.

— Мне придётся поливать грязью страну?

— Вам придётся говорить то, что от вас захотят услышать.

— Это не ответ.

— Это единственный возможный ответ.

Я почувствовал, как внутри поднимается злость.

— Значит, сначала вы две недели держите меня под наблюдением, потом колете какой-то дрянью и проверяете, не украл ли я ваши чёртовы деньги, а теперь предлагаете на камеру объявить себя предателем?

— Не предлагаю, а знакомлю с заданием.

— Тот же хрен, только в профиль. Говорите уже как есть.

— Для выполнения операции — да.

Генерал говорил спокойно, и это раздражало ещё сильнее.

— А как вы потом объясните людям, что всё сказанное мной было частью задания? Когда западные газеты напечатают мою рожу и напишут, что советский офицер попросил убежища? Когда это услышат дома?

— Никак.

Я в растерянности замолчал. Я ждал, что он будет как-то оправдываться, придумывать версии, а он мне «Никак»…

— Что значит никак?

— Легенда должна быть убедительной. Ни опровержений, ни официальных заявлений не последует. Советская сторона подтвердит факт побега и объявит вас в розыск.

— В Союзе тоже?

— Разумеется.

Я медленно положил фотографию обратно.

— А моя семья?

— Родственникам сообщат, что вы подозреваетесь в тяжком преступлении и скрылись от следствия.

— Бабушке тоже? У неё же сердце не выдержит…

Генерал на секунду отвёл глаза к папке.

— Всем.

Я встал, но Климов сразу прикрикнул:

— Сядьте, Серёгин!

— Пошёл ты.

Он тоже начал подниматься, однако генерал остановил его движением руки.

— Дайте ему несколько минут.

Я подошёл к окну. За стеклом виднелась часть внутреннего двора посольства, бетонная стена и верхушки деревьев. Где-то далеко, за городом, глухо прогремел взрыв или артиллерийский выстрел. Здесь никто даже не повернул головы.

В голове было пусто. Даже злость куда-то ушла, оставив после себя холод. Я представил бабушку, Ильича с Лёхой, Петровича, Макса. Наших роботников из кооператива. Газетную заметку, которую кто-нибудь обязательно принесёт домой. Соседей, шепчущихся возле подъезда. Для всех я стану преступником, а не человеком, выполняющим приказ. Настоящим предателем.

— Предположим, просто предположим, что я согласился. Хотя я не знаю, что может случиться, чтобы вы могли меня уговорить. Как долго продлиться операция?

— Неизвестно, — ответил генерал. — Несколько недель. Возможно, месяцев.

— А потом?

— После получения координат будет подготовлена операция по освобождению.

— Кем?

— Кубинским подразделением специального назначения при поддержке наших специалистов. Кубинцы располагают здесь необходимыми силами, авиацией и опытом подобных операций.

— Когда они придут, я должен буду вывести пленных?

— Ваша главная задача — установить место содержания и передать точные данные. Если появится возможность подготовить людей к освобождению или облегчить действия штурмовой группы, вы это сделаете. Однако самостоятельно организовывать побег запрещено, если только пленным не будет угрожать немедленная гибель.