Скрипнула лакированная дверца, и Касси потянулась к желтому фотоальбому — руки казались короткими, такими короткими… не удержала.

— Блин!

Стук томика о паркет ударил по ушам, пустил сердце в галоп. Она кое-как совладала с тремором, подняла альбом с пола — не пальцами, а двумя руками-клещами — и поспешила в свою комнату.

Пульс бил во всем теле, голову распирало. Непослушные, все ещё чужие пальцы шелестели прозрачными страницами-кармашками в поисках последней фотографии. Встречи родителей до свадьбы, регистрация в ЗАГСе… Касси на сопке, Касси на первом звонке, на последнем. В десяти метрах от Шурика. За его спиной. Скосила на него взгляд.

Папы почти нигде не было видно. Он не любил фотографироваться и всякий раз умудрялся вставать так, что лицо находилось под углом или в расфокусе.

Наконец Касси нашла незнакомый снимок годичной или двухгодичной давности: папа и она, зима. У нее были красные волосы, особенно яркие на фоне снега. У папы — кислородный баллон и кислородная маска на шее.

У нее еще не было рогов.

У него — жизни в глазах.

Папа.

ПАПА.

Она перевернула страницу… перестала дышать. Последний снимок сделали уже в больнице: папа лежал на койке, в окно заглядывала березка, увитая зелеными сережками. Он пытался улыбаться, неестественно худой, полысевший, бледный, но его выдавали глаза — красные, будто папа плакал. Касси пережало горло. Неужели, возможно, чтобы папа — и плакал?

На подушке лежала кислородная маска — мама, видимо, сняла ее для снимка. Тонкие руки папы — кожа да кости — сжимали одеяло так сильно, что побелели костяшки на пальцах. На левом плече синела старая татуировка, что-то связанное с военными. Касси помнила ее с детства и не обратила бы внимания сейчас — если бы не чувство дежавю.

Она поднесла фотографию к глазам, вгляделась в размытые вне фокуса очертания. Более всего папина татуировка напоминала глаз, из которого выходили языки пламени. Точь-в-точь как на студенческой карточке, которая осталась у Касси после аварии.

— Обязательно было посреди прохода оставлять? — раздалось над головой.

Касси вздрогнула и выронила фотоальбом. «Сережа» стоял на пороге. В одной руке он держал спортивную сумку, другой — завозил в комнату Касси инвалидную коляску.

Только сейчас она поняла, как именно проделала весь путь.

На своих двоих.

***

Оловянные штольни забросили до рождения Касси. Ходили страшилки, будто обвал накрыл рабочих, а власти так долго скрывали аварию, что спасти никого не успели. Касси всегда спирало дыхание, если она думала об этом, но время в Огневке, казалось, остановилось еще тогда. Недолго продержался и санаторий-профилакторий, который строили для тех же несчастных рабочих. Остовы корпусов теперь сладко гнили в тайге, мумифицируя следы кострищ, оргий и пьянок; и только радоновые ванны ещё влачили существование. Из-за них или ещё почему, но в Огневке был самый высокий процент долгожителей региона, и Касси помнила, как в детстве приезжали журналисты — снимали передачу для федерального канала.

В этот ванный корпус Касси и принялась таскаться каждый день, как на учебу. Все, лишь бы не оставаться с «Серёжей».

Дороги для коляски не было, и мама везла Касси прямо по тайге — вверх-вниз по кочкам с седой травой, по влажным после половодья низинам, по холмам, шатким камням и ручейкам.

Термальными ванными заведовал не то врач, не то бывший сторож Кобылин: щербатый мужчина за пятьдесят, лысый и шепелявый. Касси подозревала, что никакого отношения к санаторию он не имел, и отворачивалась, когда мама пихала ему в руку потную от дороги сотню.

Сам радоновый корпус напоминал убитую в хлам баню. Вода из термального источника круглый год согревала помещение, там было душно, влажно и пахло тухлыми яйцами от сероводорода. Окна забили досками, и ряд старых ванн, что стыдливо прятались за белыми занавесками, освещали голые лампочки, вкрученные в обойму плафонов.

— Шапку-то снять можно, — напоминала каждый раз жена или мать Кобылина, которая отвечала за женское отделение и которую все в Огневке называли за глаза «Кобылихой».

Мама отвечала, что у Касси мёрзнет голова, и помогала дочери залезть в горячую ванную, такую чистую и блестящую, будто ее полировали каждый день. Минут пять Касси лежала, потом Кобылиха говорила «время», и мама помогала вылезти на сушу.

— Смотри, скоро бегать начнёшь, — говорила она.

Касси немного отдыхала на деревянном шезлонге, прикрытом стиранной-перестиранной простынкой, и мама волокла непослушное тело дочери обратно — через тайгу и старые санаторные корпуса, сквозь пятна солнца и теней, мимо чёрных зев оловянных штолен. Касси рассеянно всматривалась в их тьму, и в шуме ветра чудилось, будто на грани слышимости доносятся крики.

— Мам, слышишь?

— Это птицы, дочка. Они всегда так пищат. Кажется, что ребенок плачет.

Зато радоновые ванны в самом деле оказались целебными — уже через пару дней Касси почувствовала себя немного лучше: нет-нет да и стояла на ногах и один раз пробовала бежать (зря; синяк на коленке).

В конце недели прислали форму для академа, и Касси принялась «стрелять» — этот глагол куда больше подходил к использованию пальцев, чем «печатать» — по клавиатуре.

Она заполнила ФИО, указала срок — до начала сентября — и причину академа, но потом вернулась к названию факультета и номеру группы.

Куда Касси перевелась?

Память ничего не подсказывала, и Касси вписала «прикладную геологию», группу 292. Тут же вспомнила, что прошло почти два года, и исправила «292» на «492».

Старая зеркалка сфотографировала выписку из больницы, старый шнур, перебинтованный на сломе синей изолентой, перенес снимок с SD-карты на комп.

Касси перечитала письмо и отправила.

Сейчас учеба в универе казалась невозможным адом, чем-то из фильма ужасов. Даже на простейшие прежде действия теперь уходили часы, литры пота, а радоновые ванные помогали недостаточно быстро.

Касси хотела уже отключить SD-карту, когда обнаружила там старые фото, не распечатанные для альбома. Она принялась бездумно их листать, пока не наткнулась на последний звонок. Вот она сама, вот Ирка, вот сучка Боронова… Шурик. ШУРИК. Он смотрел на нее, на Касси.

Она зарделась, закрыла папку, выключила комп.

Нет, это было глупо.

Это было глупо и было сто лет назад.

А ещё был Сергей.

Касси поморщилась. Казалось, в сериале пришлось заменить второстепенного персонажа, и создатели нашли человека, отчасти похожего на папу. Похожего — но другого.

Как могла мама не замечать?

Например, от него — фу-у! — пахло сигаретами и ополаскивателем для рта. Два запаха, которые призваны были уничтожать друг друга, но объединялись в изуверском союзе и вызывали у Касси мигрень.

У неё с 9 класса не было мигрени.

Касси надеялась, что после приезда Сергей свалит на работу, но он водил рейсовые автобусы, как-то редко и лениво. И не то чтобы Сергей плохо относился к Касси — нет. По всему казалось, что ему на падчерицу плевать, и вспоминал он о ней лишь в те минуты, когда мама просила отвезти Касси «на радон» (та ещё пытка). Или когда Касси мешалась, потому что была медленной. Очень медленной. «Сережа» не говорил этого вслух, но Касси и так видела его раздражение по позе, по взгляду, по искажающей усатое лицо гримасе.

«Почему так медленно ешь?»

«Почему так медленно ходишь?»

«Может, свалишь уже куда-нибудь на своей коляске?»

Благодаря его вечному присутствию дома Касси научилась сама добираться до радонового корпуса — по-стариковски, чуть наклоняя корпус, будто вступило в поясницу. Иногда она падала с непослушных ног, хныкала и ругалась на безмолвную тайгу. Иногда часами гуляла по прилегающим сопкам, мимо санаторных корпусов и заброшенных штолен.

Посмотреть там было на что: чистый, прозрачный воздух, упругие ковры из иголок, мха и лишайника. Старинной синевой рябило искусственное озеро, набухали почки на деревьях. Ветер гудел в кронах кедров, лиственниц и елей, засыпал пылью ржавые рельсы, подвывал в разрывах сланцевых скал. Касси присаживалась у самого входа в штольни и отчаянно желала, чтобы оттуда вылезла какая-нибудь гадость: сожрала, растерзала, добила.