Когда раздался сигнал звонка — все замерли. Словно они сидели в бункере в ожидании Конца Света и увидели, наконец, как диктор объявляет — началось.

* * *

Леонид приехал в больницу утром, когда Черти находились там уже два часа как. Он спешил, конечно, но не смог раньше — звонок его выдернул из кровати.

На месте застал уже следующую картину: Тимур спокойно лежал на кровати с забинтованным плечом. Через бинты проглядывал круг пулевого отверстия. Объясняться он не спешил, вообще не разговаривал и на Леонида даже не смотрел.

У Евы пуля задела локоть. Остальные были целы. Они ждали начальника снаружи палаты, к Тимуру не совались. Леонид вполне доброжелательно утащил их в подвальные помещения, где хранился инвентарь, там посадил напротив себя и спросил:

— Кто стрелял в Тимура?

— Я, — спокойно ответил Глеб до того, как кто-то успел соврать. Леонид по лицам прочитал — это правда.

— Он сделал то, что я приказывал? — продолжил Леонид. Только после этой фразы понял, что они ждали того, что Глеба накажут. Хотя бы ударят. Но, видя, что ничего такого не происходит, Черти расслабились. Глеб кивнул. Он стоял впереди, Ева и Ник сидели на проржавевших кроватях, которые лежали тут, хотя должны были на мусорке.

— А теперь сначала и подробно, — вздохнул Леонид, заметно успокоившись. Ему позвонил утром Глеб. Хотелось услышать ещё раз на месте, словно что-то могло измениться или оказаться розыгрышем.

— Он не в нас стрелял, — начала Ева, указала на локоть. — Просто подвал… рикошет.

— Тимур хорошо стреляет, руки у него не тряслись, — по-деловому начал Глеб.

— Вы спустились в подвал, — поправил начало Леонид.

— И… Тимур начал стрелять, — подтвердил Глеб. — Мимо нас. Просто хотел сорвать злость и растратить обойму. Я думаю, он долго того человека добивал. После каждого нового выстрела долго не мог решиться на следующий.

— Он не хотел нас убивать, — наконец, закончила Ева.

— Тогда почему, Глеб, ты в него стрелял? — спросил Леонид, вцепившись взглядом в Глеба. Тот, словно и не было этого давления, спокойно ответил, как само собой разумеющееся:

— Потому что он стрелял в нас и ранил Еву. Я же тоже не убил его.

Все уже поняли, что в данной ситуации Глеба простили бы, даже если бы он и убил. Остальным оставалось только гадать, как на это отреагировал бы сам Глеб. Ощущал бы он себя виноватым? Чувствовал ли пустоту в доме как укор себе или уже слишком привык терять других? Но и Глеб стрелял не на поражение. Тимур был легко ранен, не больше.

Тимур выглядел так, словно принял эту рану, как наказание, хотя болело, должно быть, адски. Леонид не пустил к нему остальных Чертей, пришёл один, стоял долго у двери и ждал, что подросток заговорит сам. Попробует извиниться, оправдаться. Потом подумал — а может, Тимур считает эту рану наказанием вовсе не за то, что стрелял, что ранил свою? Может, этот совсем недавно ещё ребёнок думает, что это возвратная боль за то, что он убил человека. Хорошего или плохого — не важно. Тимур резал руки, когда попал к Чертям, но Леонид тогда ограничился тем, что нанял мальчишке хорошего психолога. Раны были неглубокие, угрозы не представляли. Да и вспомнились только сейчас.

— Тимур, ты же помнишь? — спросил Леонид вместо того, чтобы ругать его. Тимур не ответил, только уставился на главного удивлённо исподлобья. — Ты ещё живой. Для мира ты ещё живой. Я могу убить тебя сейчас, а могу убить, когда понадобится новый Чёрт.

Тимур попытался изобразить спокойствие, буркнул только:

— А какая разница, когда я умру и умру ли на самом деле? Я уже столько времени живу в этом доме, и никто из них до сих пор не попытался узнать, куда я пропал.

Леонид знал — парень говорил о родителях. Разговора не получилось, но, по крайней мере, Тимур не был опасен. Ничего, будет помнить, насколько опасно оружие, если палить во всех без разбора.

* * *

Ночью голоса во сне Евы сливались в какофонию звуков, голосов. Она так привыкла продолжать под них спать, словно это были звуки общежития. Ева не видела в этой способности преимущества, она не пользовалась ей. Иногда голоса обращались конкретно к ней. «Мой сын, — говорил мужской голос. — Мой сын с тобой рядом. Слышишь?» И Ева делала вид, что не слышала. Её словно опускали в клетке в море с акулами. Акулы ничего не могли ей сделать, но рвались поговорить. И Ева укладывалась на дно клетки, прикрывала голову рукой (привычным уже жестом, словно и правда в общежитии спала под звуки пьянки из соседней комнаты) и продолжала спать. Ей не было интересно, что ей хотят сказать с той стороны. И, хотя мёртвые снились ей не каждую ночь, она перестала к ним прислушиваться, когда узнала, что они реальнее, чем сон.

Вплоть до этой ночи. Когда кто-то зацепился за гладкое стекло, что окружало её. И все остальные голоса почтительно замолчали, а «акулы», кажется, даже отпрянули. Словно за стеклом был какой-то крупный хищник, которого все испугались. Но его не могли испугаться, он при жизни был самым безобидным в мире человеком, и Ева узнала его, стоило мёртвому позвать её по имени. Прямо как раньше.

Глава 11

Ева поднялась на колени. Впервые это стекло ощущалось лишним. Очертания за ним были светлыми, бесцветными, но черты угадывались. У Дениса не было тех синяков и ран, с которым его хоронили.

— То есть, всё это время тебе даже в голову не приходило, что я могу позвать тебя? — спросил Денис. — А ведь я звал…

— Я думала, что… полгода прошло. Что ты уже дальше ушёл, что ли… — соврала Ева. Она не думала, что Денис может появиться тут, ведь он был другим. Эти мёртвые — одно, а Денис — её личный мертвец… Как бы она ни любила его, сейчас было так больно, словно он только пропал тогда, а теперь она увидела его среди мертвецов.

— Ну что ты, тигрица, — Денис сел на корточки, потому что и она не спешила подниматься. Он коснулся ладонью стекла напротив её головы, словно погладить хотел, и это отозвалось во всём теле тянущей болью. — Я всё это время был тут. Как там мама с папой?

— Не знаю, — призналась Ева. — Им было тяжело… Казалось, они ещё держались, пока дело было в суде, но условный приговор их, похоже, сломал. Я не знаю, что было потом. Когда ты умер, у них не осталось никого, а после суда и ничего…

— Почему ты не осталась с ними? Вы могли бы стать отличной семьёй. Такой, какой тебе не хватало, — Денис продолжал говорить ласково. Ева повела плечом — она до сих пор почему-то робела перед ним и хотела казаться лучше, чем была на самом деле. Не могла же она ему честно сказать, что его родители для неё так и остались чужими. Как и она для них, раз у неё не было ребёнка от их сына.

— Я бы не смогла нормально жить, — призналась Ева. — Я всё время думала об этом… О том, как тебя убили. Кто тебя убил. Он не раскаивался. Боялся только, и то не того, что посадят… и не меня. А зря.

Денис выдохнул шумно через нос, стал печальным, словно смазался, начал:

— Об этом я и хотел поговорить… Зачем ты это сделала? Зачем ты делаешь то, что делаешь сейчас? Я видел тех, кого ты убила…

— Они что-то сделали тебе?! — встрепенулась Ева, неосознанно коснулась стекла, словно могла руку его тронуть хотя бы через этот барьер.

— Нет. Тут уже никто ничего никому сделать не может… Но, Ева. Ты же… убиваешь.

Ева кивнула.

— Я же столько сил потратил, чтобы тебя в человека превратить, чтобы тебя из этого вытащить. Ты была бы хорошей мамой. Ты могла бы найти другого хорошего человека, я был бы только рад. Тут вообще… нет места злости уже, ревности. Понимаешь? Я был уверен, что ты справишься, и я не думал, что… Мне так жаль, что я стал причиной всего этого. Но сейчас ты словно не моя Ева.

Ева менялась постепенно за этот монолог. Пропало что-то жалостливое из лица, пропал болезненный излом бровей и губ, лицо разгладилось. Она смотрела на Дениса так, как говорила бы с кем угодно из команды. Спокойно и отрешённо.