Палата была обычная, на четверых пациентов, в лучших традициях минимализма: койки, тумбочки и даже занавесок на окне с деревянной облупившейся рамой не было. Стены — выкрашенные в туалетный зелёный цвет, серый от времени и отсутствия ремонта потолок и надтреснутые плафоны ламп. Постепенно палата устраивалась спать. Все вели себя как-то тихо, словно в доме покойного, и с Никитой никто больше не разговаривал. Хотелось встать, уйти куда-то, где нет никого, но это было невозможно. Какая-то иллюзия одиночества появилась только когда в палате захрапели. И спали, кажется, все. Тогда Никита позволил себе осознать: мамы больше нет, как и отца. Он остался один.

Он плакал тихо, почти незаметно, только дышать приходилось через рот. Смотрел по-прежнему в окно. Чего уж там, себя жалел.

А потом заметил краем глаза движение в палате. Испугался, что увидят, потянулся гипсом стереть слёзы, и тут же окатило ужасом. Таким, какого не испытывал даже, когда его из окна вышвырнули. Такой ужас был потом, в том сне, и там тоже было оно…

Тёмная фигура остановилась напротив кровати Никиты. У фигуры вместо головы был срез, словно это пластилиновая модель, у которой кто-то сплющил голову вниз и в сторону. Она была окутана чем-то, как нитками, и в то же время это не было похоже на одежду. Что-то среднее между нарезанной на полосы корой деревьев и растрескавшимися углями. Казалось, все прекратили дышать, во всей больнице стихли звуки. Никита, таращась во все глаза на существо, сглотнул. Он чувствовал — ему никто не поможет, можно не орать. И сбежать не мог, если только ползти. Существо стояло прямо напротив, вряд ли оно не заметило, что его видят.

— Здравствуй, Никита, — произнесло оно голосом, похожим на женский, и в то же время на шелест песка. — Думаешь как, это везение только — с седьмого выжить этажа?

Никита сглотнул и этот глоток почувствовал так, словно в горле был куст шиповника, который он попытался проглотить.

— Жаль очень маму и, мальчик, папу твоих. Люди хорошие были? А что убили их — не люди. Мусор.

Никита всё ещё молчал. Он посчитал плохой идеей отвечать собственным галлюцинациям. Вспомнил о том, как в страшилках такие чудовища забирали людей, стоило произнести хоть слово. Фигура сложила руки с пальцами-ветками, скорбно склонила голову:

— Хороший такой парень ты… Что так всё обернулось жаль. Но спасла я тебя не просто так, — пальцы потянулись к гипсу, и Никита не выдержал, дёрнулся всем телом и выкрикнул:

— Не трогай!

Казалось, фигура расстроилась, как мать, которую не хотел узнавать родной сын. Продолжила она уже другим голосом, теперь похожим на мужской и похожий бьющиеся друг о друга камни.

— Отомстить хочешь? Тебе помогу я. Тех, кто виноват в смерти родителей убьёшь. Я через все тебя опасности проведу… А убьёшь сотню — и бессмертием я награжу тебя.

— Мне не нужно бессмертие, — облизнув губы, заговорил тише Никита. Нет, чудовище не бросилось и не сожрало его тут же. — Но я хочу отомстить… Что, если я убью только тех, кто виновен в их смерти?..

Фигура нерешительно пожала плечами, снова женским голосом произнесла:

— Я больше беспокоить не буду тебя… Но, как думаешь ты, будет что после того, как ты убьёшь их? Ты убить ещё сможешь сотню. Потому что, это я вижу, ты заинтересуешь их… Чертей.

Никита почувствовал, как волна нервной дрожи прошла по телу, через желудок и к копчику.

— Они что… реально не люди? — теперь и его глаза сияли в темноте.

— Что ты, Никита… люди же такие, как и ты.

— Тогда откуда ты знаешь? Что они заинтересуются?.. Они попытаются убить меня?

— Потому что пахнет кровью твоё будущее. Зол ты на весь мир потому что, и больше не держит ничего тебя. Не напугает больше тебя ничего. Я жуткой всё ещё тебе кажусь?

Никита облизнул губы, потянулся вперёд, спросил:

— Что делать? Кровью что-то подписать?

— Выздоравливать, мальчик, — по-женски ласково сказала фигура. — С телом переломанным мало что сможешь… я прослежу, чтобы не добрались до тебя.

Никиту передёрнуло, когда это существо так же ласково положило голову ему на грудь, обняло его, почти распластавшись по телу. Оно было таким же твёрдым, как дерево, и шершавым, но пахло свежей землёй.

* * *

Из полиции больше не приходили. Друзья из школы заглядывали пару раз, отсидели дежурно час и ушли, тоже пропали. Никита не мог особо шевелиться. Даже пациент со сломанной ногой ковылял ещё. Палата привыкла к Никите так, словно он был предметом мебели. Он же решил проверить кое-что и промолчал несколько дней. Медсестра ещё пыталась как-то до него достучаться, но Никита игнорировал и её. Ему прощали. Никита понял, что, если однажды ночью он умрёт, то никто не станет плакать. У него были дальние родственники, которые не приехали ни разу. В остальном же он остался совсем один, и не знал, что подкосило его больше: ощущение собственного одиночества или осознание, что вот так вот, разом лишился обоих родителей.

Существо он видел только один раз после той ночи. Оно приходило за стариком, село у края кровати и некоторое время молча сидело. Делало вид, что не замечает Никиты. И Никита сначала подумал, что оно опять к нему, а потом понял, что сосед по палате не дышит.

— Что на той стороне? — спросил Никита. — Рай? Ад? Пустота?

— Не знаю я, — ответило существо. — Я проводник только.

После выписки (в середине зимы) Никита не вернулся в квартиру, хотя у него оставались ключи и нужны были деньги. Но Никита уехал в дом за городом, в дачный посёлок. В погребе нашлись никому теперь ненужные закатки, но главное — в сарае была хорошая, новая пила. Лёгкая, автоматическая, и не очень большая, поменьше тех, с которыми в фильмах ходили маньяки. Найдя её и на пробу запустив мотор, Никита в пустоту сказал: «Ну что ж… Веди, раз обещала». После больницы он ещё чувствовал себя слабым, но почему-то был уверен, что всё получится.

На следующий день местные СМИ в красках живописали, какая удивительная драма развернулась в коттеджном посёлке. Как не спасли предпринимателя и его охранника ни забор вокруг посёлка, ни охрана. И с особым вкусом смаковали то, что Никита не убивал своих жертв сначала, а потом разрезал. Нет, Никита просто их разрезал. Потом, конечно, журналисты сокрушались о том, какая выросла молодёжь жуткая, неуправляемая, и вываливали список видеоигр, которые могли подсказать молодому человеку такой способ расправы.

Никто не задавался вопросом, почему Никита это сделал.

* * *

Следы нашёл бы кто угодно, даже не обладая охотничьим чутьём. Этот чертёнок и не пытался их запутывать, просто напрямую пёр куда-то через лес. Он не мог знать этих мест, если только мельком зацепил, когда составлял план. Павел не понимал главного — как этот Чёрт вообще погоню почуял. Они ведь осторожно подошли со стороны леса, осторожно двинулись по следам. Успели как раз полюбоваться на костёр. Павел тогда напомнил: «Вот, кого мы ловим. С остальными вы ещё договоритесь, этот совершенно отбитый».

Его приказали взять живым. Убить и так было сложно, а тут живьем… У бетонного, местами осыпавшегося забора Павел показал на пальцах: Лиде остаться тут, у провала. Двоим другим обойти здание и занять места вокруг, если вдруг Чёрт рискнёт бежать. Павел бы на его месте не побежал: отличное место, можно было там выбрать угол потемнее и положить всех преследователей в одиночку. Наверное, так тот и собирался сделать… Словно Черти реально мнили себя бессмертными.

* * *

Внутри брошенного цеха валялось много мусора, особенно битого стекла. На Никите были военные ботинки, обычную обувь тут бы давно порвало. Окна в цеху располагались под самым потолком, поэтому в самом здании было темновато. Никита устроился на железной лестнице, за металлическим контейнером. Оттуда он видел и окна, и весь цех, и мог спокойно менять положение, оставаясь под прикрытием. Место было как раз для засады, и Никита даже думал, что зря побеспокоил команду, сам запаниковав от того, что ему пророчил его личный демон, но… Но потом что-то влажное и холодное коснулось руки — от запястья к плечу. Смерть сидела рядом на корточках, высунув язык. Никита отнял у неё свою руку, прошипел искажённым маской голосом: