— Ева, солнце, я что вспомнил. Там зал для конференций, а слева от сидений для прессы есть лестница. Вы же с запасом едете? Сядьте рядом с этой лестницей.

— На кой чёрт? — спросила Ева. Звучало так, будто мамочка интересуется, надел ли сынок шапку и колготки в мороз. За окнами снега ещё не было, но валила какая-то мерзкая морось.

— Так и знал, что не догадаешься. Если вас раскроют, то туда отступать лучше всего.

— Кто нас раскроет? Каким образом? — почти прошипела Ева.

— Включи на громкую, — попросил Глеб, заволновавшись. Леонид, видимо услышав, вторил ему с той же наигранной заботой в голосе:

— Да-да, включи. Есть? Меня слышно? Глеб, два крайних места ближе к лестнице. Я не уверен, что он не знает о том, что им заинтересовались черти и не попытается вас отловить.

— С чего бы им интересоваться чертям? Проворовался — да. Но у нас что, все убийцы закончились, чтобы мы чиновниками занимались? К тому же, знаю я этих чиновников. После одного такого дом менять пришлось, нас с вертолётами искали.

— Глеб, ты же знаешь, какой я подстраховщик. Вам всё равно, где сидеть? Так сядьте туда.

— Хорошо, — согласился Глеб и звонок тут же сбросился. Ева открыла рот от возмущения, вдохнула глубже и наконец заговорила:

— Что, ты во всём ему потакать собрался?

— Нет, и ты это знаешь. Но, если он говорит, что надо сесть лицом на север и ждать звездопада, то садись лицом на север. Поверь мне. У него чуйка какая-то на это дело.

— Нас что, раскроют? С чего? Зачем нам ехать тогда, если он чует проблемы?

— Скорее всего, проблем не будет. Но у меня свой эксперимент. Давай посмотрим, что там будет.

* * *

На Глебе была рубашка в клетку и чёрные брюки с ремнём. На Еве деловой костюм с узкой юбкой и строгим пиджаком. Каштановый парик закрывал часть лица, на которой ещё оставался шрам над глазом. Охрана пропустила их в здание по пресс-картам. По ним Еву звали Татьяной Туцкой, а Глеба — Сергеем Киреевым, оба были приписаны к одному из местных телеканалов. Глеб нёс с собой громоздкую камеру, которая стабилизировалась прямоугольной рамой. Ожидая от рамок металлоискателей уровня тех, что стояли на вокзалах, Ева сначала прошла, только сумочку оставив на досмотр. Её вернули, в этот раз она выложила телефон и ключи. Вернули снова и, чертыхнувшись, Ева сняла браслет и цепочку с шеи, в тот же лоток положила пресс-карту, на которой тоже был металлический зажим. Только после этого её наконец-то пропустили, хотя охранник и ухмылялся, явно ожидавший, когда сможет предложить девушке личный досмотр. Глеб, прошедший рамки, теперь снова надевал ремень с поясом.

— Кстати, неплохо выглядишь, — почти неглядя распихивая вещи по карманам, похвалил Глеб. Он впервые видел, как Ева умеет преображаться из дворовой девчонки, которую можно назвать «своим парнем» во взрослую и успешную женщину.

— Стараюсь, — осматриваясь, ответила Ева. Улыбнулась проходившему мимо мужчине, одетому тоже официально, но формой тела стремившемуся к шару. Глеб, который знал, что Ева может и кружкой запустить, и в драку ввязаться, растерялся и внимательно наблюдал за реакцией. Толстяк приосанился, дальше пошёл уже без спешки, словно павлин. Когда они отошли от поста охраны, Ева, будто случайно прижавшись к Глебу грудью, шепнула:

— Что? Не ожидал?

— Я помню твоё досье, — едва слышно ответил Глеб и ускорил шаг. Со стороны было похоже на флирт, и улыбнулась Ева ему вслед только для того, чтобы сделать вид, что смогла смутить.

Зал для прессы располагался на третьем этаже, прямо в коридоре. К стене ближе стоял небольшой подиум, а напротив десять рядов стульев, припаянных к полу. Хотя это и выглядело как школьная сцена, между рядами стульев и подиумом уже была натянута лента и стояли двое охранников. Репортёры разошлись по кучкам и что-то негромко обсуждали, иногда даже смеялись. По углам стояли кадки с пальмами, оставляющие ощущение казённости места. Потолки были высокими, вместе со стенами выкрашены в белый цвет, на просторных окнах тюль, самая дешёвая. Да что там, она выглядела так, будто её после ремонта кто-то выбросил, а завхоз подобрал и приспособил сюда.

Свободны были практически все места, и Глеб спокойно занял именно тот стул, что был ближе всех к открытой лестнице.

— Ты серьёзно? — спросила Ева, сложив руки на груди и приподняв бровь. — Не могу поверить, что ты настолько послушный.

— Слушай. Я работаю тут в тысячу раз дольше, чем ты. Тебе где-то хочется сесть или тебе до лампочки?

— Да. Я бы села к трибуне поближе.

— Садись, — разрешил Глеб, настраивая камеру. — А я могу и отсюда всё снять.

Ева постояла ещё несколько секунд, рассматривая бесстрастное лицо Глеба, но, шумно выдохнув, села рядом. Глеб продолжил настраивать камеру, не показывая виду.

Задержали ещё примерно на полчаса, и всё это время они сидели молча, разглядывая людей и то, как те занимали свои места. Зал получился похожим на шахматную доску — между репортёрами разных изданий оставалось по свободному стулу. Когда боковая дверь открылась — из кабинета наконец показался мужчина спортивного телосложения и с так качественно уложенными волосами, словно все эти полчаса потратил на причёску, Глеб впился в него взглядом. Ева тоже сразу его узнала с тех снимков, что привозил Леонид.

Михаил Бесов, тридцать семь лет. Выделялся на фоне остальных политиков презентабельной внешностью (хоть сейчас на обложку) и хорошо подвешенным языком. Принадлежал к центральной партии и только в последний год стал выделяться, привлекать к себе внимание прессы рискованными инициативами. Всё это Ева прочитала о нём прочитала в досье, сама она раньше и не слышала о таком политике. Впрочем, она и не следила за политикой, да и вообще в последнее время из жизни как-то выпала.

— Не очень хорошее начало, так опаздывать, если он хотел произвести впечатление, — шепнул Глеб, не торопясь включать камеру. Ева достала блокнот, стала читать его так, словно в нём были заготовлены вопросы. Она чувствовала себя как на уроке — если что в голову придёт, то спросит, а если нет — то и ладно, они тут не для того, чтобы выделяться.

— Лучше молчи, — посоветовал шёпотом Глеб. — Нам надо тут до конца отсидеть и потом, может, подойти ближе. А я тебя знаю, ты такой вопрос подберёшь, что охрана нас отсюда вышвырнет. И все точно нас запомнят.

— Я буду послушной девочкой и только записывать конспект того, что он рассказывает, — пообещала ласково Ева, но в блокнот больше не смотрела. И сама с удивлением поймала себя на том, что вглядывается в выступающего, силится выполнить размытый приказ, который по сути и не требовал ничего, кроме как наблюдать. Глеб тоже совсем не следил за тем, что снимала камера, тоже сосредоточился на человеке напротив. Он улыбался открыто, дружелюбно, говорил:

— …все наши беды от безнаказанности, от того, что мы привыкли давать людям второй шанс. Третий шанс… но это лишь убеждает их в безнаказанности. И вот у нас новости о жестоких убийствах как грибы после дождя. И многие из убийц несовершеннолетние. А начинаешь разбираться — и вот тебе и на плохом счету он был у учителей, некоторых из школы выгнали. Ну выгнали, а дальше куда? Я думаю, нам нужно не галочку ставить напротив любого ученика, что украл жвачку в магазине, а применять к нему наказание. Действенное. Чтобы он боялся попасться снова. Я бы провёл пару показательных смертных казней.

Словно несколько десятков кроликов перед удавом, журналисты слушали, глядя на него стеклянными глазами. Еве было скучно. Не потому, что не задевало сказанное — просто она не верила в него. Даже не в то, что это не исполнится… для неё это был замкнутый круг лицемерия. Дениса убили за знакомство с теми, кто был виновен. Денис был не при чём. Что мешало этим людям убивать виновных? Да ничто, но это не делало бы лучше мир или их самих. Именно потому, что они убивали всех, без разбора и ради галочки.

«А Черти?» — спросило что-то внутри. И тут же Еву продрало ощущением надвигающейся бури. Как-то шумно стало — с той стороны коридора, к которому все сидели спиной, слышались шаги. Тяжёлые, гулкие и слаженные. Еве хватило пары секунд этого звука, Глебу — секунды. Оба нырнули в лестничный проём до того, как волна этого звука окончательно накрыла зал.