Последовавшие вскоре смерти детей, как кажется, являются ярким проявлением на физическом уровне психологического отторжения Софьи, ее протеста против неприятных интимных отношений, которые приводят ее в состояние чрезвычайной уязвимости, а порой даже подталкивают к краю могилы. Женщина начинает панически бояться беременеть, а ужас перед родами сводит ее с ума. После тяжелых пятых родов трое следующих детей умирают крошками^[3]. Софья разрывается между материнским инстинктом и растущим отвращением к сексу. Ведь именно с сексуальным контактом приходит проблема. А ведь с самого начала область чувственности у мужа заметно преобладает, — викторианское воспитание и боязнь собственного тела закрывают от Софьи прелести интимных отношений с супругом («Так противны все физические проявления», — говорит за нее дневник). «Лева все больше и больше от меня отвлекается. У него играет большую роль физическая сторона любви. Это ужасно; у меня никакой, напротив. Но нравственно он прочен — это главное», — записывает графиня в еще мало-мальски сносный период семейного плавания.

Что же касается дальнейших лет, отношение к материнству (а с ним и к зачатию) доходит до ненависти. К 1880 году биографы уже фиксируют: после рождения девятого ребенка и трех выкидышей 36-летняя Софья изнемогает, а ее желание иной жизни становится навязчивым. Она уверена, что каждый ребенок будет «последним» (на самом деле ей пришлось, уступая мужу, родить еще троих детей), а кормление доводит женщину до бешенства («14 раз в сутки вся сжимаюсь и обмираю от боли сосков»). В письмах сестре она буквально стенает о затворнической жизни, прямо называя свое положение тюремным («та же тюрьма, хотя и довольно светлая»). Еще несколько лет с очередными родами доконали женщину. «Жаль, что мои роды не кончатся до вашего приезда, — пишет она сестре и угрюмо, с мрачной злобой добавляет, — хорошо бы эту мерзость проделать в одиночестве». Величайшее, Божественное таинство природы попрано вследствие неверных отношений внутри семьи, что, конечно же, не осталось безнаказанным для пары.

А что же суженый? Лишенный душевного покоя и уязвленный в интимной ограниченности, одинокий рыцарь нравственности входит в прямое столкновение с принципами примерного мужа. Он периодически «убегает» в болезнь, но и это не помогает. Неудивительно, что его «коробит мелочность семейных забот, барские замашки жены». Многие исследователи отыскивают сублимацию в творчестве писателя, и действительно: его мечтания ярки и колоритны при описании почти идеальной супружеской жизни. Особенно это видно на примере Левина и Кити в «Анне Карениной», романе, в ходе работы над которым и произошел ключевой слом собственной семейной жизни. А через двадцать лет брака примерный и тактичный муж не выдержал: в сердцах у него прорвалось, что «самая страстная мысль» его о том, чтобы уйти из дому. Еще через два года муж опять пригрозил подобным, но снова оказался непоследовательным. Избрав полумеру решения проблемы, он не снял ее остроты. А к «сожитию с чужой по духу женщиной» (что для него «ужасно гадко») добавилось созерцание бесполезной жизни детей: «Дома играют в винт бородатые мужики — молодые мои два сына». И потом еще более болезненное: «Дети — сонные, жрущие», «дома — праздность, обжорство и злость».

Наконец, отчаявшийся в борьбе за нравственные принципы Лев Толстой как-то записал знаковое признание: «Только земледелец, никогда не отлучающийся от дома, может, женившись молодым, оставаться верным своей жене и она ему, но в усложненных формах жизни мне кажется очевидным, что это невозможно». Что это, если не признание отсутствия у жены чувственности да и, похоже, вообще сексуальности, а также отказ принимать это?! Если душевные потрясения порождают недомогания физические, то на долю отменного здоровяка Льва Толстого их выпало немало. Дневники супругов с самого начала пестрят многочисленными записями о депрессиях, мнительности, приступах тоски и т. д. Собственно, и последнее воспаление легких порождено внутренним протестом и невозможностью смириться с ситуацией.

Говоря об эпохальном романисте, нельзя не обратиться к его творчеству для распознания ориентиров его частной жизни. Стоит, к примеру, задаться вопросом: отчего в «Войне и мире» — романе, который Лев Толстой завершил в 41 год, некогда прелестная и обворожительная Наташа Ростова нарисована опустившейся, располневшей, переставшей заботиться о своей привлекательности? Совершенно не щадя свою героиню, Толстой представляет Наташу основательно поглупевшей и настолько ревнивой, что это составляет предмет шуток домашних. Единственное, что автор оставляет своей героине в отношениях с мужем, — занятия науками, «которым она приписывала большую важность». И писатель, словно уговаривая сам себя, утверждает: не может женщина достичь таких высот, чтобы оказаться наравне с мужчиной, быть ему партнершей во всех отношениях. Неверие Толстого в женщину в значительной степени предопределило неверие Софьи в себя как личность, способную к развитию и росту. И потому, очевидно, она в течение всей совместной жизни изменялась — но в сторону душевного разлада и духовного разложения. Ее личность неуклонно деревенела, пока она сама из потенциально деятельной и динамичной не превратилась в отупевшего истукана, способного лишь к мирским радостям.

Есть ли уроки для отважных оформительниц своего семейного счастья из этой довольно печальной семейной истории? «Какие уж тут уроки?» — может воскликнуть иная читательница, ведь миссия Софьи скорее походит на отбывание повинности, которой она душой противилась и сердцем принять не могла, не умела! И, может быть, в таких словах будет своя женская правота. Тринадцать детей, реальный смертельный риск каждых новых родов, растущее отвращение к физической близости с мужем (как минимум, вследствие ассоциации прямой связи между интимной жизнью и произведением на свет потомства). Необходимость воспитания и обучения детей — при определенной отстраненности мужа. Почти полное непонимание творческих исканий своего избранника — при более чем сомнительной возможности догнать почти вдвое старшего на момент создания семьи мужчину. Наконец — и это, может, самое главное — отказ мужчины впустить жену в свой духовный мир, дать шанс дотянуться до творческого партнерства (что для него, вероятно, имело основания вследствие гигантской разницы в возрасте и духовном развитии). Другими словами, великий писатель сам заложил бомбу замедленного действия под семейные опоры, а его юная жена безропотно приняла это взрывчатое вещество за эликсир любви. А что могла она противопоставить подобному? Хотя пространство выбора 18-летней Софьи, в самом деле, было ограничено, думается, она при желании могла бы обратиться к опыту эмансипированных женщин — таковые тогда уже были. И если учесть выросший уровень свобод современной женщины, то ей, безусловно, стоит принимать во внимание уроки жизни Льва и Софьи.

Первый из них состоит в необходимости четкого моделирования своей роли: всегда можно понять и решить, стоит ли принять уготованную воображением будущего мужа роль. Женщина должна знать два дополнительных к семейной жизни правила: она должна стать кем-то в социально-психологическом плане и она должна четко осознать, кем именно желает стать. И если женщина собирается стать в жизни кем-то, уделить внимание собственной личности, а не растворить себя в личности авторитетного мужа, ей вряд ли подойдет роль безропотной помощницы. И потом — помощница помощнице рознь. Детальное ознакомление с судьбой Софьи Берс не может не наводить на мысль, что ее попросту использовали (и ментально и физически). Сначала она с радостью принимала все это за любовь, затем роптала, позже противилась и, наконец, отплатила сполна своей женской неприязнью.

Второй урок связан с риском изначально разного миропонимания (в случае с Толстым и Софьей помноженном на возрастную разницу). Когда и цели и ценности слишком очевидно отличаются, женщина может либо довольствоваться безликостью помощницы, ободряющей мужа, вскармливающей потомство, либо искать себе другую партию. Ибо женщина, не понимающая миссии своего мужчины, не умеющая интересоваться ею, подобна канатоходцу, движения которого становятся тем более рискованными, чем глубже мужчина самостоятельно погружается в свой собственный мир. Да и какой может быть успешный союз, если каждый из двоих откровенно живет своей отдельной неприкасаемой для другого жизнью?