Конечно, отказ от материнства и интимных отношений придавал такому союзу оттенок иллюзии, даже пародии на брак. У Вирджинии, называвшей себя евнухом, были интимные отношения с женщиной. У Леонарда наверняка были связи вне семьи. Не умея быть любящей женой, вычеркнув из семейных отношений чувственность, она сумела компенсировать интерес мужчины за счет своего изящного, тонкого ума — свободного «потока сознания», как она любила говорить сама. Единственное, что она не сумела, — это исцелить себя от душевной болезни: нервные срывы преследовали писательницу в течение всей жизни и добили ее в один из критических моментов. Набив карманы камнями, Вирджиния Вульф в припадочном порыве бросилась в реку и утонула. Ей было 59 лет. «Мне кажется, что два человека не смогли бы прожить более счастливую жизнь, чем прожили мы с тобой», — написала она в предсмертной записке.
Естественно, без физической близости нет смысла говорить о гармонии, но эта женщина сумела создать для себя такой способ организации жизни, в котором она пребывала в согласии со своим хворающим «Я». Разум, как бы доказывает Вирджиния Вульф, может быть одним из самых сильных аргументов в руках женщины, которая стремится укрыться от одиночества в благоприятном пространстве семьи. Она не сделала мужа королем, заменив это созданием из себя самой образа козырной дамы, — достойная замена в ее положении.
Еще одна выдающаяся женщина — художница Фрида Кало — может быть примером создания способа жизни со знаменитым, почитаемым в обществе мужчиной. Ее оружием стала «сверхчеловеческая любовь», но любовь не жертвенная, не самоуничижительная, не разрушающая личности. От такой любви ее избранник шалел, не веря, что подобная всеобъемлющая сила может существовать на земле, и без нее, по словам биографа, он чувствовал себя «уязвимым и смертным». Жан-Мари Гюстав Леклезио высказался в отношении союза двух живописцев — Диего Риверы и Фриды Кало — предельно метко: «Никогда еще творчество не объединяло до такой степени мужчину и женщину». Так же, как Вирджиния Вульф, она жаждала и боялась материнства, и так же пользовалась замещением: детьми Вирджинии были ее романы, детьми Фриды — ее полотна. Творчество — вот способ борьбы и существования, метод выживания.
Вирджиния Вульф вместо любви выдвигает идею делового равноправного партнерства, и ее вклад в общее дело впечатляет. «Мне кажется, что два человека не смогли бы прожить более счастливую жизнь, чем прожили мы с тобой», — написала она в предсмертной записке своему мужу.
Фрида Кало — образ одновременно трагический и стоический. Но тем и вселяющий надежду в обычных женщин, что они достойны большего, чем избирают. Умопомрачительная, нечеловеческая стойкость (отсюда у Фриды все запредельное, безграничное, как океан, и любовь в том числе) вывела ее в категорию женщин, умеющих устраивать свою жизнь. Ее богемно-вульгаризированная экспрессия, выраженная донельзя засоренной сквернословиями речью, сопровождающими ее буйную жизнь непристойностями, выпяченной сексуальной раскрепощенностью, шокирующей многих бисексуальностью, склонностью к тяжелым спиртным напиткам, являла собой маскировку трепещущей души, дымовую завесу от непосвященных. А также способ подавить физические и душевные страдания, брошенные ей судьбой для испытания на прочность.
Не стоит сомневаться, что у Фриды, как и у подавляющего большинства экстраординарных личностей, все причинно-следственные связи были заложены в детстве. В 6 лет она перенесла тяжелый полиомиелит, напоминавший о себе удручающей хромотой (ее правая нога осталась частично парализованной, несколько тоньше левой, и ей всю жизнь приходилось скрывать физическое уродство длинными одеждами). Обделенная материнской любовью, отчужденная от всего мира, не принимаемая детьми (ее дразнили «Фрида — деревянная нога!»), она витала, как чаще всего бывает в таких случаях, в мире мечтаний. Но чтобы обратиться к кисти и начать творить, потребовалась еще одна ужасающая трагедия: в автобус, которым ехала восемнадцатилетняя девушка, врезался трамвай. По ее словам, автобус «разорвал меня в клочья». Тройной перелом позвоночника, тройной перелом таза, одиннадцать переломов правой ноги, проколотые живот и матка («как шпага пронзает быка») предопределили всю ее дальнейшую жизнь. Но вначале были десятки операций и месяцы мучительных истязаний в больницах. «Вот так я потеряла невинность… <…> Каждый раз, когда меня поворачивают в кровати, я проливаю потоки слез. <…> Одно хорошо: я начинаю привыкать к страданию. <.> Я осталась жива, и вдобавок мне есть ради чего жить. Ради живописи», — это ее поток сознания, обрывки фраз, высказанных в разное время. Итак, для выживания следовало обрести смысл, и таким смыслом стала живопись. Способ самовыражения и непрестанная деятельность позволили девушке подняться над недугом, превратиться из изгоняемого из социума урода в жизнеспособную, энергичную и даже привлекательную женщину.
«Теперь ей придется одной сражаться с кошмаром, который стал ее судьбой», — это слова биографа. Нет большей стойкости, чем усилия обреченного человека, не согласного с решением судьбы. Фрида не собиралась мириться с положением вещей. Она вряд ли была интеллектуалкой, но для рожденной в бедной семье девочки поступить в университет в числе 35 представительниц своего пола наряду с двумя тысячами мужчин — это что-то значит. Вообще же, до момента, когда в 22 года она стала женой известного художника Диего Риверы, Фрида уже прожила целую жизнь. И эта жизнь была преимущественно лежачей: в постели она писала первые картины, в постели она проглатывала книги, как пирожки, здесь же сочиняла письма и вела дневник, оттачивая слог. Выпавших ей испытаний с лихвой хватило бы на нескольких человек. Самым трудным было принять решение жить, и именно это стало тем искрящимся из нее светом, на который пришел мужчина.
Чем девушка, утопающая в непроходимых болотах собственной тоски, окутанная непроглядной пеленой экзальтации, сумела привлечь незаурядного и уже известного художника? Пусть и несуразного внешне, увальня, похожего на жирного тюленя, но почитаемого в обществе, любимого многими женщинами, устанавливающего определенный стандарт мышления. Наверное, она заинтересовала его вовсе не игривостью, вызывающей фамильярностью и детской непосредственностью, за которыми, впрочем, упрятан целый лес проблем. За хрупкостью и показной веселостью мужчина почувствовал такую сильную натуру, какую ему не приходилось встречать. Все его прежние женщины представали и оставались лишь женщинами — тут же была бездонная личность. «Впервые на его пути встречается женщина, для которой, как и для него, живопись — насущная потребность», — дает свое объяснение биограф. Но представляется, что суть личности важнее рода занятий, важнее даже живописи. Диего Ривера никогда не испытывал недостатка в женском обществе, не обременял себя моральными нормами, спал с теми, кого внезапно желал, изменял всем, кому признавался в обуявшей его страсти, одним словом — исполнял роль беззастенчивого альфа-самца. Но в случае с Фридой он столкнулся с таким потоком энергии и любви, который способен обогащать мужчину, выносить его на новую высоту, открывать неведомые возможности. Всего этого он не мог не почувствовать. Это то, что Фрида Кало вынесла из своих мученических лет. То, чем только она одна обладала и чем жаждала поделиться, — это угадал демон.
Когда они связали свои судьбы в узел, ему было 43 года, ей — всего 22. Могла ли Фрида надолго удержать подле себя мужчину, не имеющего принципов в отношении семейной жизни? Она старалась, как, впрочем, и ее предшественницы. Пыталась стать матерью, несмотря на смертельный страх и нешуточные проблемы со здоровьем. Стремилась быть подругой и женой, что было для вчерашнего безнадежного инвалида более чем сложно. Она находилась с мужем везде, даже тогда, когда под ногами земля ходуном ходила — во время поддержки его коммунистических воззрений. Никто из подруг художника не был вовлечен в его творческую жизнь так, как Фрида Кало. Однако такие достижения в глазах мужчины-эгоцентриста недорого стоят. Тогда она пытается обратить на себя внимание с другой стороны — своей эксцентричностью. Например, спустя несколько лет семейной жизни Фрида заявляет журналистам, что, как художница, она значит больше, чем ее муж. Не известно, оскорбился ли Диего. И была ли это непростительная ошибка с ее стороны. В данном случае рискнем предположить, что нет. У их живописи разные цели: у него — сказать миру свое слово, оставить свой след; у нее — выжить, убежать от реальности. Диего Ривера хорошо осведомлен в отношении этого, хотя наверняка ему неприятен мятежный вызов жены. Вообще, Фрида то и дело намеревается продемонстрировать свою бескомпромиссность, и это только один из череды подобных эпизодов. Как будто должно быть наоборот: жене следует искать зацепки в виде уступок, но что делает она? На фоне потрясающего выражения своей любви к мужу она твердит о неких правилах в отношениях с нею. Везде и во всем поддерживая мужчину, она заявляет о недопустимости его привычных внесемейных похождений. Как известно, демон не укрощается.
