Ассур перестал мерить шагами залу и остановился перед массивным письменным столом из мореного дуба. Над ним висело большое живописное полотно в тяжелой золоченой раме. Покрывающая его паутина мелких трещинок свидетельствовала о том, что картина была достаточно древней. В ней угадывалась рука фламандского мастера школы Рубенса. Центр композиции занимала фигура грузного старика с огромным выпирающим чревом, багровым носом и пьяными слезящимися глазками. Судя по венчающим его лысое чело листам винограда, серебряному кратеру в правой руке и развеселой толпе обнаженных менад и бассарид, что окружала старца, потрясая увитыми плющом фаллообразными тирсами, кумир сей был не кто иной, как плодоносящий и любвеобильный Дионис-Загрей.

Присмотревшись, Ассур с удивлением обнаружил, что мифический Вакх как две капли воды походит на преосвященного Сапролегния. Только епископ выглядел несколько постарше и потолще, а так сходство было просто разительным.

Ассур подивился затейливой игре природы и перевел взгляд на дубовый стол. То был письменный стол с множеством ящиков, ящичков и отделений, фигурным бордюром и витыми колонками. Не стол, а настоящий алтарь, украшенный бронзой и перламутровыми вставками. Впечатление сакральности усиливала пара хрустальных жирандолей со свечами черного воска, укрепленных на стене между столом и картиной. Не хватало только бархатной подушечки для коленопреклонений перед священным образом Бахуса-Сапролегния.

Нунций и вправду опустился на колени и принялся выдвигать один за другим ящики антикварного стола. Большинство из них оказалось заполнено пылью и мелким хламом — пустыми флаконами, бутылочками, жестяными фляжками, свечными огарками, булавками, ключами от неведомых дверей, разрозненными столовыми приборами, потрепанными колодами игральных карт, плесневелыми хлебными огрызками, рюмками с отбитыми ножками, сигарными окурками и прочей подобной дребеденью, мало подходящей к внушительному обличию сего предмета интерьера. Внезапно он наткнулся на запертое отделение, расположенное под самой столешницей. С сожалением подумав, что набор отмычек остался в гостинице, Ассур попытался открыть ящик при помощи ножа, но безуспешно. Никакой ручки на панели не было, только едва заметная замочная скважина, в которую могла пролезть разве что иголка. Отчаявшись произвести вскрытие, не оставляя следов, он с силой треснул по ящику кулаком, внутри того что-то глухо щелкнуло, крякнуло, зажужжало, послышалось отчетливое тиканье, и ящик выдвинулся сам собой. Он был абсолютно пуст.

Ассур вытащил деревянный короб совсем и заглянул в образовавшийся проем — ничего. Но зачем было запирать пустой ящик? Он простукал стенки и дно — никаких тайников — и в раздражении швырнул его на пол. Ящик перевернулся и на обратной стороне Ассур увидел плотно приклеенный лист тончайшей бумаги со знакомым латинским текстом.

Если у него и имелись какие-то сомнения в том, что перед ним очередной «договор с дьяволом», то они немедленно рассеялись, как только он сканировал и перевел содержание документа. Разница с грамотой, обнаруженной им у архимандрита Феогноста, была лишь в незначительных деталях. Ну, и конечно, подписан сей договор был не покойным настоятелем Аркадии, а преосвященным Сапролегнием.

Ассур аккуратно вынул дно из пазов и отправился на поиски хозяина Градского замка.

Когда нунцию удалось растолкать епископа, тот какое-то время лишь беспомощно моргал и всхрапывал, будто остановленный на полном скаку жеребец. Наконец взгляд его более или менее сфокусировался, и он с удивлением вперил осоловелый взор в сидящего на табурете перед его ложем Ассура.

— Что стряслось? — прогудел он осипшим ото сна басом. — Пожар? Война? Землетрясение? Пан Какаш захлебнулся блевотиной?

Ассур молча покачал головой и сунул под нос Сапролегнию дощечку с договором. Едва епископ разглядел, что перед ним, как на лице его последовательно отразилась целая гамма чувств: недоверие, изумление, страх и, наконец, смертельный ужас. Сначала кровь бросилась ему в голову, и Ассур испугался, как бы профессора не хватил удар, но сразу вслед за этим он посинел, и Ассур решил, что бедняга сию минуту помрет от удушья. Потом спала и синева, и епископ медленно приподнялся с постели. Теперь он был бледен как полотно, прямо-таки мертвенно бледен и походил на отожравшегося призрака.

— Вы сам сатана! — с усилием выдавил он и без особого успеха попытался выхватить из рук нунция заветную дощечку. — Как... как вы это нашли?!

— Не имеет значения, — ответил Ассур, пряча договор. — Разве я не предупреждал вас, что у Конгрегации длинные руки?

— Мне надо выпить... — пробормотал епископ и принялся шарить дрожащими пальцами по стоящему рядом с кроватью мраморному столику.

— Ничего не выйдет, — сказал Ассур и продемонстрировал страдальцу початую бутыль абсента, — сухой закон.

— У-у-у! Нелюдь окаянная! — возвысил голос Сапролегний. — Изверг рода человеческого... Отдай бутылку, охальник!

— Не отдам, — безжалостно отрезал Ассур. — Сначала поговорим.

— А как помру, с кем говорить будешь? — с горькой укоризной поинтересовался старый прелат.

— Вот и рассказывайте все побыстрее. Тогда, может, налью, — пообещал Ассур и для большей наглядности и убедительности наполнил высокий стакан изумрудным напитком, поднес его к носу и принялся вдыхать аромат полыни, блаженно жмурясь и цокая языком.

— Ничего не скажу! — с отчаянием обреченного заявил Сапролегний. — Сдохну в похмельных корчах, а не скажу!

— Конечно сдохнете, — согласился Ассур, — только не в похмельных корчах, а в застенках ОСТАПО.

— А если расскажу, не сдашь? — внезапно заинтересовался епископ. — Не хотелось бы попадаться в нежные лапы этих костоломов.

— Вы рассказывайте, а там видно будет...

— Ну уж нет! Давай сперва договоримся. Я тебе честь честью все, что знаю, открою, а ты за то никому ни слова и... бумажку эту отдашь.

— Хорошо, — немного подумав, ответил нунций, — считайте, договорились.

— Не обманешь? — с недоверием поинтересовался епископ.

— Я от своего слова не отступаюсь, — ответил Ассур.

— Ну что ж... Выбора у меня, похоже, все одно нет... Что ты хо чешь знать?

— Почем душу продали, профессор?

Преосвященный Сапролегний криво усмехнулся и откинулся на подушки. Руки его бессознательно и беспорядочно шарили по одеялу, точно у умирающего, пораженного карфологией. Да и вообще вид у профессора был такой, словно над ним уже пропели «De Profundis»^[26] и оставалось лишь кинуть ему в изголовье последнюю горсть земли.

— А ты будто сам не ведаешь, — наконец отозвался он с тяжким вздохом. — Договор-то прочел? Чего тогда спрашиваешь?.. За бесценок продал...

Из рассказа епископа следовало, что уже много лет назад он, в то время еще молодой клирик и начинающий богослов, поддался на посулы некоего таинственного незнакомца, назвавшегося демоном Мастемой, и предался тьме в обмен на неиссякаемый источник aqua vitae, иначе говоря, абсента, который и забил прямо в подвалах Градского замка. Неизвестный соблазнитель пообещал Сапролегнию, что сей кастальский родник положит начало богатству и благосостоянию его владельца, послужит всемерному упрочению его положения и вообще явится тем самым совершенным ключом истины, который поможет ему вознестись на самые высоты человеческой премудрости, а равно — иерархической лестницы. И это помимо непременного «срывания цветов девственности» невинных монахинь, ежедневных чувственных наслаждений в объятиях суккубов и прочих подобных удовольствий. Почти так, впрочем, все и произошло.

Оказавшись эксклюзивным обладателем чудесного источника, Сапролегний быстро разбогател, ибо именно с его легкой руки живительный напиток стал распространяться по городу и окрестностям. Сбылись предсказания Мастемы и относительно прочих причитающихся Сапролегнию благ — очень скоро он стал Седлецким аббатом, затем рукоположен в сан Кутнагорского епископа и достиг многих успехов на ниве познания теософской науки. Но годы, а также пагубное и неодолимое пристрастие к абсенту разрушили некогда могучее здоровье почтенного прелата, и ныне он с некоторым трепетом гадал, что же такое поджидает его в конце жизненного пути и чем обернется подписанный кровью трактат с врагом рода человеческого.