— Ага, это понятно. Но почему тогда вы воспрепятствовали его затее по затоплению шахт?

— Ах, вы вот к чему клоните! — против ожидания Ассура епископ нисколько не смутился, а, напротив, сделался весел и даже зашелся гулким булькающим смехом. — Не смею отрицать, препятствовал! И дальше, по мере сил, намерен препятствовать. Я же говорю вам, у него вовсе крышу снесло. Сплошное наказание с этими фанатиками.

— Итак, вы сомневаетесь в полезности самой меры?

— Какой меры?

— По затоплению шахт! Принесет это пользу или нет?

— Откуда мне знать?

— Но мэр убежден, что из этих древних штолен к вам в город лезет всякая нечисть.

— Не знаю. Возможно.

— Так в чем же дело?

— Что вы имеете в виду?

— Я спрашиваю, чем обусловлен ваш запрет на затопление шахт? Что именно побудило вас противиться уничтожению этих копей? Коль скоро вы не исключаете возможность, что именно они и являются источником... гм... инфернальных явлений.

— Видите ли, любезный нунций... Я действительно не могу исключить подобную возможность... То есть я не очень-то верю во все эти россказни, будто именно там, под землей, и находится некий рассадник нечистой силы. Доказательств тому нет. Но и никаких доказательств противного также не имеется. Поэтому я могу допустить, что Папелард и иже с ним правы в сем вопросе. Но! Дело-то вовсе не в этом! Пускай они будут хоть тысячу раз правы, однако это все одно не повод к затоплению шахт.

— Объяснитесь.

— Охотно. Известно ли вам, что, помимо упомянутых штолен, шахт и тоннелей, кои образовались за многие века добычи серебра, угля, свинца, цинка и не помню чего там еще, холм, на котором стоит наш город, пронизан и естественными карстовыми пещерами и ходами? Эти природные пустоты во многих местах соединяются с искусственными, так что все вместе они образуют эдакие замысловатые гигантские соты. Основание Кутной Горы по большому счету пустотело, лишь разделено многочисленными, относительно тонкими перемычками... А теперь представьте себе, что случится, ежели напустить туда воды, которая неминуемо разрушит и размоет большинство из этих перемычек? Да весь наш городок просто уйдет под землю, ухнет в тартарары! Провалится к чертовой бабушке!

— Вы сквернословите, дядюшка! — подал голос неожиданно очнувшийся каноник святой Варвары.

— Цыц! — отозвался епископ. — Налей себе еще абсента. Это приведет тебя в чувство и вернет необходимое равновесие мыслям. Нет того хуже, когда человек недопьет.

Но преподобный Какаш уже вновь был занят собственными размышлениями и только бормотал себе под нос нечто маловразумительное. А вернее говоря, нес сущую околесицу, не имевшую ни начала, ни конца:

— Телеса наши, во гробах почившие, — слабым голосом бубнил каноник, — воспрянут из земли, аки трава весною, и по соединению с душами восстанут, и укажутся всему небу, пред очами ангелов и человеков, пред очами предков наших и потомков... одни яко пшеница, иные яко плевелы, ожидая серпов ангельских и того места, кое назначено особо для пшеницы, и особо для плевел...

— Ишь ты! — усмехнулся Сапролегний. — Небось, сам-то пшеничным колосом себя мнит, а меня к плевелам отнес... Эх, молодежь! Пить не умеют, а туда же, рассуждать тщатся... Умолкни, злак ангельский!

— А? — каноник непонимающе уставился на епископа. — Какой знак? Знамение? Ангельское? Где?

— Где, где! Вон там, на стене, видишь! Хе-хе! — забулькал Сапролегний утробным смешком. — Мене! Такел! Фарес!

Преподобный Какаш изменился в лице, задрожал и со страхом воззрился в указанном дядей направлении.

— И тогда связи чресл его ослабли и колена его стали биться одно о другое! — радостно прокомментировал епископ. — Ступай проспись! Немощь халдейская!

Каноник икнул, сообщил всем присутствующим, что ему необходимо срочно в уборную, и, уронив голову на залитый вином стол, жалобно захрапел.

— Ессе homo!^[24] — с горечью возгласил Сапролегний, обратив на племянника обвиняющий перст. — Якобы совершеннейшее творение Божие! В чем оно, это самое совершенство? Вы его видите? Я — нет. Ах, прав был Аврелий Августин, когда сетовал на проклятую несообразность человеческой природы! Тысячу раз прав! Что говорить, если и само появление наше на свет обставлено не вполне подобающим образом? Inter faeces et urinam nascimur!^[25]

Глава четырнадцатая

ТАЙНА ЗАМКА,

или

SYNDROME ABSTINENTUM

Сам хозяин был черен, как в дегте,

У него были длинные когти,

Гибкий хвост под плащом он прятал.

Жил он скромно, хотя не медведем,

И известно было соседям,

Что он просто-напросто дьявол. Н. С. Гумилев

Обед затянулся до позднего вечера, и епископ предложил гостям провести ночь в его замке. Ассур согласился воспользоваться гостеприимством преосвященного Сапролегния — он предполагал утром, на свежую голову выяснить у того еще некоторые вопросы, поэтому тащиться в гостиницу особого смысла не видел. Алимпта тоже не стала возражать, но, сославшись на неотложные дела, отлучилась в город. Набожный же каноник святой Варвары при всем желании не мог покинуть кров своего дяди, ибо был мертвецки пьян.

Нунцию отвели роскошные покои на последнем, четвертом этаже замковой башни. В отличие от большинства прочих, изрядно обветшавших помещений епископской резиденции, выдержанных в романтическом стиле поздней готики, предоставленные Ассуру апартаменты выглядели более чем презентабельно и являли собой шедевр высокого Ренессанса: вместо мрачных ребровых сводов из серого камня глаз радовали итальянские кессонные потолки, богато изукрашенные резьбой, яркой пейзанской живописью и сверкающей позолотой; стены покрывали фигурные панели красного дерева, а мебель и вся обстановка смотрелись как искусная подделка под эпоху классицизма.

Было похоже, что Сапролегний выделил гостю свои собственные комнаты. К этому заключению Ассур пришел, как только увидел развешанные по стенам покоев картины. Сюжеты их были весьма далеки не только от христианского или какого либо иного спиритуализма, но даже и от тени благочестия или благопристойности. Купающиеся Сусанны, блаженствующие под золотым дождем Данаи; жены Потифара, срывающие одежды с Иосифов, соседствовали с упитанными Эротами, козлоногими сатирами и непристойно возбужденными рогатыми силенами; центральное же место занимало красочное полотно, на котором неизвестный живописец детально запечатлел волнующий момент совокупления Пасифаи с быком.

В ожидании Алимпты Ассур занялся логическими умозаключениями. Так он определил довольно бесплодное нанизывание одного домысла на другой. Загадка, что он тщетно пытался разрешить, представлялась ему эдакой головоломкой, составленной из кусочков, каждый из которых по отдельности был более или менее ясен, но вместе они не создавали абсолютно никакой целостной картины.

Предварительные результаты расследования не позволяли сделать сколько-нибудь удовлетворительные выводы или выдвинуть правдоподобную версию. Тот факт, что пресловутые инфернальные явления в ряде обителей Вселенской Церкви не плод больной фантазии, не досужий вымысел экзальтированных клириков, а имели место в действительности, можно считать доказанным. После увиденного им в Аркадии и здесь, в кладбищенской часовне бывшего цистерцианского монастыря, сомневаться в этом было бы странным. Но что это давало? Ассур чувствовал, что во всех событиях имеется какая-то логика, непонятно только какая. Что или кто стоит за странной деятельностью демонического Махаона-Дипсада и ангелоподобного Кохвиэля Орооррофоса? Что кроется за их деятельностью? Можно ли в данном случае вообще вести речь о чьем-то преступном умысле? Ответов на эти вопросы не было. А ведь отец Скимен ждал отчета...