Неожиданно дверь в палату распахнулась, и в проеме ее показались два дюжих медбрата, да так и застыли на пороге с отвалившимися челюстями. Воспользовавшись минутным замешательством своих противников, чудовище молниеносным скачком перенеслось на подоконник, на мгновение поворотило к Ассуру рогатую башку, насмешливо проблеяло и кануло в ночь.

Ассур, а следом за ним и Скатос с Пиорреем подбежали к окну. На оранжевом фоне дебелой луны четко вырисовывался стремительно взмывающий вверх черный крылатый силуэт. Полет твари был неровным и дерганым, ибо одно ее крыло мощно и ритмично рассекало воздух, а второе, поврежденное, судорожно трепыхалось, с трудом поддерживая равновесие грузного тулова. Через некоторое время существо уменьшилось до размеров нетопыря, потом — диковинного жирного мотылька, который тоже вскоре истаял в точку, а затем и исчезнул вовсе.

С некоторым запозданием вспомнил Ассур про бедного брата Климента и поспешил к его ложу, чтобы поскорее успокоить. Но когда он приподнял лоскутное одеяло, то увидел лишь черный провал раззявленного в беззвучном крике рта и выпученные остекленевшие глаза на синем лице — несчастный умер от страха.

Глава восьмая

OSCULUMINFAME^[9]

Всяк грех содеях, всякую нечистоту вложих в душу мою; непотребен бых Тебе, Богу моему, и человеком. Симеон Метафраст

Credo, quia absurdum est. Q. S. F. Tertullianus^[10]

Полуденное вкушение пищи у настоятеля проходило невесело. Отец Феогност то и дело ронял слезу и был еще более суетлив и неловок, чем обычно. Ассур же хранил мрачное молчание и мысленно проклинал себя на все лады за то, что поленился прошлым вечером прихватить парализатор. «Вот ведь, черт нерусский! — думал он, с отвращением кроша сдобную булку в остывший скетос. — Суперменом себя вообразил, ассасин недоделанный. Ну что бы тебе, казалось, мозги включить да подумать! Ведь довольно было шмальнуть разок, и сегодня та тварь рогатая уже давала бы показания. И на кой ляд тебе нож понадобился? Что ты тем ножом собирался делать? Хорошо хоть броник догадался напялить, а то неизвестно, как бы еще все обернулось...» Впрочем, долго заниматься самобичеванием было не в привычке аль Рашида, так что к концу трапезы совесть его вернулась почти в прежнее безмятежно спокойное состояние и он с удовольствием выпил несколько рюмок терпкого травяного ликера, предложенного ему настоятелем.

Первая половина этого дня прошла именно так, как он и предполагал, то есть не принесла с собой ничего нового. Проведенный одним из ассистентов доктора Паноса генетический анализ показал, что взятые им давеча в скриптории соскобы вещества бурого цвета действительно содержат следы человеческой крови, и эта кровь действительно принадлежит отцу Феогносту. Сомневаться в аутентичности полученных результатов не приходилось, ибо исследование было проведено под его, Ассура, личным и неусыпным надзором. Из столичного горкома Священной Конгрегации пришли запрошенные им вчера сведения относительно инока Махаона — таковой среди братии монастыря Панайя Акротириани никогда не числился. Однако две недели назад монах с аналогичными приметами был у них проездом и гостил без малого пять дней; представился иноком Дипсадом из Аркадийской обители. Все эти факты были, собственно говоря, бесполезны. Поражала только наглость пресловутого Махаона-Дипсада — ведь обман легко мог открыться в обеих обителях, достаточно было одному из настоятелей заинтересоваться личностью малосимпатичного гостя и запросить сведения о нем у «коллеги». Минутное дело! А вот поди ж ты — ни отец Феогност, ни отец Олимпий (игумен Панайя Акротириани) и не подумали озаботиться такой малостью и проверить, действительно ли прибывший к ним инок — тот, за кого себя выдает, или проходимец какой.

— Кстати, преподобный, — поинтересовался Ассур, — а почему все-таки вам не пришла в голову мысль справиться в Панайя Акротириани об этом Махаоне?

— Помилуйте, господин нунций, да у нас сроду такого заведено не было! — удивленно развел руками игумен. — Для чего же справляться?

— А вот направили бы запрос да установили бы вовремя, что приютили мошенника, так, может, Акакий с Иоанном и Климентом были бы живы.

— Ах, бедный брат Климент! — простонал отец Феогност, смахивая слезы. — Несчастный страдалец! Какая страшная смерть... Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде живота вечного представшего раба Твоего и брата нашего... Ох, опасаюсь я, как бы не прибрал душу его нечистый! Не за ней ли, значится, и прилетал он нынче-то ночью? Ох, беда, беда...

— Да, конечно, жаль его, — поспешил согласиться Ассур, несколько даже устыдившись своей, может быть, излишней резкости. Впрочем, было понятно, что настоятель акцентирует внимание именно на брате Клименте, желая тем самым укорить и нунция — дескать, сам не уберег, а других попрекаешь. Поэтому он тут же снова перешел в наступление: — Однако с чего вы взяли, что этот... рогатый позарился на душу брата Климента? Покойный что, был замечен в каких-нибудь сугубых непотребствах? Или грешил так уж много?

Игумен столь быстро и стремительно замахал руками, будто рассчитывал, что созданные таким образом вихревые воздушные потоки поднимут и вынесут нунция в открытое окно:

— Нет-нет-нет! Как можно! Братия у нас смирная, богобоязненная! И брат Климент — тот завсегда особливым благочестием отличался. Первый и в посту, и в молитве... Завсегда, значится...

— Тогда на чем же основано ваше предположение?

— Да то и не предположение вовсе, так только...

— Ну а все-таки? — не унимался Ассур. — Почему-то же такая мысль пришла вам в голову. Так почему?

— Эк, ведь... Правду говорят: язык мой — враг мой. Ну да чего уж... Я о чем подумал: за какой такой надобностью понесло его той ночью в скрипторий? Что ему в неурочный час там делать было? Может, аккурат тогда в скриптории промеж них чего некошное произошло. Не уловил ли его блазнитель каким-нибудь обманом в греховные сети, не опутал ли посулами ложными? Вот о чем я грешным делом помыслил.

— Ага, ну это понятно. Ну что ж... — Ассур внимательнейшим образом изучал застывшую физиономию отца Феогноста, так не вязавшуюся с суетливой и угловатой живостью его тела. — Больше мне в вашей обители делать нечего. Во всяком случае, в настоящий момент. Через час я вас покину. Я сегодня буду у его преосвященства, так не нужно ли чего передать? Нет? Хорошо. И вот еще что... Постарайтесь, чтобы иноки как можно больше времени проводили совместно, особенно по ночам. У вас в обители, собственно, как часто всенощная служба?

— Строго по уставу — перед великими и двунадесятыми праздниками.

— Я бы вам рекомендовал, преподобный, устраивать всенощное бдение почаще. По крайней мере, в ближайшие одну-две недели. Так для вас, да и для всех было бы спокойнее.

— Нешто думаете, нечистый вернуться может? — всплеснул руками настоятель.

— А кто ж его знает. Ничего гарантировать не могу.

— И то правда. Нуда на все воля Божья, все под Богом ходим.

— Мое мнение — рано ты, нунций, из Аркадии вернулся, — покачал головой архиепископ, внимательно выслушав подробный рассказ Ассура, — преждевременно. Надо бы еще покопать, да поглубже! Впрочем, мне интересно, какие же выводы ты сделал из того, что удалось-таки установить?

— Вы имеете в виду, какова моя версия?

— Разумеется.

— Пока у меня нет никакой четкой версии, — ответил Ассур. — Все на уровне догадок и предположений.

— И тем не менее.

— Нет, ваше преосвященство. Вы сами видите, что объем информации еще не таков, чтобы строить сколько-нибудь обоснованные гипотезы. Должна накопиться определенная критическая масса фактов, тогда и следует переходить к обобщениям. Сейчас это бессмысленно и даже, на мой взгляд, вредно — расследование может пойти по заведомо ложному, тупиковому пути. Пока же у меня нет никаких разумных объяснений происходящего. Признаться, я попросту не вижу во всем этом ни малейшего смысла.