— Ах, вот в чем дело, — усмехнулся архиепископ, — ты по-прежнему озабочен рационалистическим объяснением событий. Все вы, прагматики, таковы — стоит лишь столкнуться с явлениями, структура которых необъяснима с точки зрения хваленых эмпирических знаний, как вы и пасуете тотчас.

— Вовсе нет! — запротестовал Ассур. — Я готов принять любое объяснение, лишь бы оно соответствовало законам логики.

— Так а я о чем? Где Академия, а где Церковь? — вздохнул седовласый иерарх. — Но оставим сей спор ненужный. Ты намерен вернуться в Аркадию?

— Пока не вижу в этом смысла. А вы полагаете, стоит еще там пошерстить?

— Вот именно. Стоит. И особое внимание на настоятеля обрати, приглядись к нему. Не нравится мне этот Феогност, и никогда не нравился. Скользкий тип, ненадежный. Жаль, поздно я его раскусил, а то не видать бы ему ни сана игумена, ни тем паче митры архимандрита. А ныне-то этого братца и в ступе пестом не утолчешь.

— Вот как? — удивился Ассур. — При чем же здесь отец Феогност? Чем он вам не угодил?

— Завзятым униатом-соглашателем на поверку оказался, вот при чем! — рыкнул маститый старец. — А ведь истинно православным прикидывался. Волк в овечьей шкуре! Гроб повапленный! Но ныне верные сведения имею — давно он уже с безродными экуменистами вашими стакнулся.

— Ах это... — пожал плечами Ассур, — это меня не касается.

— Очень даже касается, нунций! Думаешь, почему к нему в обитель черти-то повадились? Помяни мое слово, он тому виновник! Бездна бездну призывает. Ex nihilo nihil fit^[11]. Где смердит, там и черт!

— Насчет чертей и прочей нечистой силы я бы пока повременил делать выводы. Кроме того, если следовать вашей логике, выходит, что и настоятель Панайя Акротириани — игумен Олимпий — тоже не правоверный схизма... то бишь не ортодокс. Разве не так? Ведь и в его обитель наведывался этот шустрый Махаон-Дипсад.

— Отец Олимпий?.. Нет, он не из вселенцев, он — на своем месте, пастырь истинный, не ложный... Ну да ведь и смертоубийств никаких у него не случилось, все иноки живы и здоровы.

Так что мой тебе совет, нунций, присмотрись еще к аркадийскому архимандриту! И помни наш уговор — коли что накопаешь, я должен узнать об этом в первую голову... Да, и вот еще что, — помолчав, добавил преосвященный Ириней, пристально вглядываясь в Ассура. — Не ведаю уж почему, но нравишься ты мне, нунций; располагаешь к себе, доверие вызываешь... Способности, что у тебя, вероятно, есть, позволили бы совершить много добра. Но ты расточаешь дары, которыми наградил тебя Создатель, на потребу людей безнравственных, лишенных благодати. Сие прискорбно... Впрочем, не о том речь. Предвижу, что очень скоро придется тебе делать выбор, решать, кому служить — Богу или Мамоне! Возможно, тогда-то тебе и потребна станет моя помощь. И хотя мало в мире осталось поборников длевлего православия — время против нас играет, — однако дам я тебе весточку к друзьям в Метеорах. Эти не подведут, в случае чего. Недаром же тамошние горные монастыри наши недруги прозвали «столпами схизмы»...

Ассур был уже в холле гостиницы «Серп Кроноса», когда ощутил нервную вибрацию своего наркома. Он включил звуковой режим, и голос спайдроба услужливо напомнил своему хозяину, что подоспело время очередной исповеди. Ассур мысленно, но красноречиво и даже витиевато выругался и направился к лифту. Несмотря на раздражение, манкировать клерикальным долгом и нарываться на крупный административный штраф за уклонение от священной ежемесячной обязанности каждого гражданина Европейского Сообщества и верного сына Вселенской Церкви он вовсе не имел желания. Поэтому в апартаментах он первым делом задернул шторы и включил на полную мощность кондиционер, а потом со вздохом опустился на колени, набрал на пульте настенного монитора персональный код и активировал покаянную программу.

Стены гостиничного номера немедленно отступили, истаяли, растворяясь в виртуальном пространстве, и Ассур оказался в величественном храме, своды которого подпирал целый лес колонн. Через мгновение из-за одной колонны выступил сухонький старичок в белоснежной, расшитой серебром рясе, обычной для униатского или вселенского священства, и семенящей походкой приблизился к Ассуру. Легкая, точно аистиный пух, бородка обрамляла его добродушное лицо, усеянное мелкими морщинками, которых особенно много было около глаз. Глаза же были небольшие, но чрезвычайно быстрые и блестящие, напоминающие двух непоседливо мерцающих светляков.

— Ну, здравствуй, раб Божий Георгий, — улыбнулся духовник.

— Вечер добрый, отец Абу-Зосима.

Абу-Зосиме, давнишнему духовному наставнику Ассура, на вид было лет около семидесяти. Однако в лице его и во всем облике присутствовало нечто такое, что позволяло при более пристальном взгляде дать ему по крайней мере лет на десять больше. А если вглядываться еще пристальнее, — то и того более. В то же время, стоило ему чуть растянуть в доброжелательной улыбке тонкие губы или просто как-то эдак повернуть голову — и вот уже снова казалось, что никак он не может быть старше семидесяти. Впрочем, Ассур подозревал, что судить об истинном возрасте его духовника мог только некий безымянный программист, ибо за четверть века их виртуального общения внешний облик старца чудесным образом не претерпел ни малейших изменений.

Погладив похожими на паучьи лапки ручками реденькую бородку, почесав безымянным пальцем востренький, точно у птички, нос, Абу-Зосима поднял глаза на Ассура и с улыбкой спросил:

— С чем, мирянин?

— Жажду наставления и очищения духовного, мудрейший, — скороговоркой пробормотал Ассур неизменные слова ритуала.

— Так исповедуй грехи свои Господу, и когда увидит Он, что проникнут ты сознанием собственной мерзости и имеешь искреннее сокрушение и раскаяние в том, то даст тебе в милосердии своем отпущение через меня.

Едва Ассур закончил перечислять совершенные им непотребства (для пущей важности присовокупив и целую кучу с ходу придуманных на месте), как отец Абу-Зосима уже читал разрешительную молитву и возлагал на его преклоненную голову невесомую епитрахиль. Таковая поспешность показалась Ассуру довольно удивительной. Обычно отпущению предшествовала продолжительная увещевательная проповедь, не говоря об обязательной епитимье. Но через мгновение стало понятно, что таинство еще не завершено. Абу-Зосима удобно устроился в невесть откуда появившемся кресле и сообщил:

— Вижу, сыне, смертных грехов за тобой ныне не водится. Это меня радует до невозможности. Но крепка ли вера твоя как прежде?

— А то! Тверже ореха, — поспешил заверить духовного пастыря Ассур, с неудовольствием припомнив, что три дня назад аналогичный вопрос ему уже задавал Генерал-хранитель.

— Даже так? — произнес старец, задумчиво разглядывая Ассура. — А вот мы сейчас и проверим степень её крепости и меру искренности... не возражаешь? Тогда задам тебе вопросец, но отвечать не торопись, обдумай на досуге как следует, без спешки, а в следующий раз скажешь, что надумал. Так вот... Однажды, очень давно, знаменитый вероучитель наш Тертуллиан сказал: «Сын Божий распят — это не стыдно, ибо достойно стыда; и умер Сын Божий — это совершенно достоверно, ибо нелепо; и погребенный воскрес — это несомненно, ибо невозможно». Как ты растолкуешь смысл тертуллиановых слов?

Исповедь оставила Ассура в некотором недоумении — прежде Абу-Зосима «домашними заданиями» такого рода его не загружал. Это было что-то новенькое. По всему выходило, что кто-то хочет проверить его лояльность. Но кто? Конгрегация? У отца Скимена вроде бы нет оснований сомневаться в его, Ассура, преданности. Или подкоп ведется с какой-то другой стороны? Весьма странно.

Ассур открыл минибар и после некоторого колебания выбрал бутылку узо — местной анисовой водки. Водку он не жаловал, но сейчас ему хотелось просто расслабиться, а коньяк всегда действовал на него возбуждающе. Бросив в высокий стакан несколько кубиков льда, он до краев наполнил его напитком, подождал, пока прозрачная жидкость не станет мутной, и залпом выпил. Алкоголь приятно холодил тело и в то же время согревал внутренности; Ассур откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.