— А вы не пробовали давать успокоительное без его ведома?

— Конечно пробовали. Он проспал почти всю ночь как убитый. Но наутро у него была такая жуткая истерика, что я пока запретил подобные эксперименты.

— Может быть, он тронулся умом?

— Очень может быть. Но я же не психиатр! Я — хирург и отчасти терапевт.

— Так почему бы не пригласить специалиста?

— Вы думаете, я не предлагал это настоятелю? Поверьте, не раз предлагал! Но игумен Феогност категорически против. Вместо этого для «духовного уврачевания», по его выражению, над больным целыми днями читают молитвы. Впрочем, вреда от этого нет, — поспешил добавить доктор, обнажив зубы в похожей на акулий оскал улыбке, — даже напротив, мне кажется, что они воздействуют на него довольно благотворно. Особенно псалмы — он под них иногда дремлет.

— Как бы то ни было, мне все одно придется с ним побеседовать.

— Да на здоровье! Беседуйте. Только не слишком его утомляйте, — с готовностью согласился доктор Панос. — Пойдемте, я вас провожу. Его палата на втором этаже.

Дверь в искомую палату оказалась в самом центре верхней деревянной галереи, и, как только доктор с Ассуром подошли к ней, из соседних келий выскочили два шкафоподобных амбала в грязных белых халатах. Увидев доктора, они замерли в почтительных позах, а тот лучезарно осклабился и сообщил:

— Вот, господин нунций, знакомьтесь. Это наши отважные медбратья Пиоррей и Скатос — великолепные образчики неукротимого минойского духа, мощные потомки рогатого пасифаева отпрыска!

Те и впрямь напоминали двух вставших на задние ноги быков или иных крупных жвачных животных, чему, помимо корпулентного телосложения, в немалой степени способствовали лишенный всякой осмысленности взгляд черных, с поволокой глаз, жесткие, будто проволока, курчавые волосы над отсутствующим лбом и характерный для дебилов неправильный прикус, делающий выступающую вперед нижнюю челюсть похожей на ковш экскаватора. Каких-либо отличий между ними заметно не было.

Ассур с сомнением оглядел дюжих санитаров, но ничего не сказал, открыл дверь в палату и тотчас отшатнулся — в нос ему шибанул непередаваемо едкий запах смеси ладана, карболки, застарелого пота и каких-то лекарственных трав.

— Сейчас все устроим! — бодро заявил доктор Панос, отстранил нунция, быстро вошел в помещение и рывком распахнул на себя большое двухстворчатое окно; с внешней стороны оконный проем оказался забран массивной железной решеткой.

Дремавший на табурете рядом с постелью молодой монашек, в котором Ассур узнал садовника Арсафия, вздрогнул и уронил на пол молитвенник. Жестом отпустив его, доктор указал на постель:

— Вот и наш расслабленный. Дожидается, когда ему наконец скажут: «Встань, возьми постель свою и ступай в дом твой!»

То, что Ассур вначале принял за ворох тряпья, зашевелилось и оказалось до крайности изможденным рыжеволосым человеком неопределенного возраста; он испуганно выглядывал из-под натянутого, несмотря на жару, под самую бороду тонкого лоскутного одеяла и тяжело дкшал.

Ассур присел на освободившийся табурет и сказал:

— Брат Климент, успокойтесь. Я приехал, чтобы помочь вам.

Больной лишь затравленно взглянул на нунция, дыхание его стало еще учащенней и прерывистее, а руки судорожно вцепились в край одеяла.

— Господин Ассур прислан самой Священной Конгрегацией Веры! — сообщил доктор с нарочитой торжественностью. — Теперь ты можешь ничего не опасаться. Эта достойная организация не страшится ни чёрта, ни... вообще никого. Так что поведай нунцию все без утайки. Впрочем, не буду вам мешать, — добавил он, обращаясь уже к Ассуру, — оставляю вас наедине. Но помните, брат Климент еще слишком слаб, не перестарайтесь, застенок не учините!

Посмеиваясь собственной шутке, доктор Панос направился к выходу.

Как только он удалился, Ассур одной рукой быстро прикрыл иноку глаза, а второй достал из кармана некий баллончик, похожий на аэрозольный, и дважды чем-то прыснул из него прямо под нос больному. Когда через несколько секунд он отнял ладонь от чела брата Климента, лицо того дышало умиротворением и покоем; стало заметно, что черты его разгладились, смягчились, а взгляд уже не казался затравленным, исчезло и выражение испуга.

— Вот и замечательно, — удовлетворенно сказал Ассур, — теперь можно и поговорить. Расскажите-ка мне про брата Махаона.

Монах согласно кивнул и, с некоторым трудом приподнявшись, сел в кровати. Ассур вытащил из-под него подушку и прислонил ее к металлической спинке, чтобы тому было удобнее. Брат Климент поблагодарил нунция и начал говорить ровным глухим голосом:

— Седмицы две тому назад, когда память мне не изменяет, прибыл в обитель нашу некий инок, назвавшийся братом Махаоном из весьма чтимого монастыря Панайя Акротириани, что на северо-восточной оконечности острова, в области Лассити находится. Сказал, будто в столицу направляется для разрешения спора о пальмовой роще, незаконно отторгнутой у них Палекастрским епископом, и желает передохнуть несколько дней в нашем монастыре, душу молитвами очистить. Отец Феогност назначил меня гостии-ником сего инока, поселил в соседней с моей келии и наказал о пропитании и досуге его старательно заботиться... Очень мне тот брат Махаон не понравился! Страшен он был, что смертный грех, — с преогромным горбом, лицом черен, будто эфиоп, с козлиной раздвоенной бородой, с шеей длинной и вытянутой вперед, как у стервятника, носом, который едва с подбородком не смыкался, да ко всему еще и хром! Конечно, неприязнь свою я всячески подавить пытался, за греховную ее почитая, ибо убогих жалеть, а не ненавидеть надобно. Но все ж таки вид его не жалость, а скорее ужас пробуждал. Стараясь, по-видимому, скрыть свое безобразие и природное уродство, брат Махаон всегда ходил в натянутом на самые глаза куколе, как то у наших старцев-отшельников в обычае. Глаза же у него были жуткие — красные, словно у альбиноса, и взгляд такой... словами не передать, какой у него был взгляд. В общении он, впрочем, был вежлив, даже обходителен, но имел одну крайне пренеприятную привычку — подмигивать. То есть как ни встретишься с ним — в трапезной ли, в храме или еще где, — так он непременно подмигнет этак хитро, будто тайну про тебя некую знает или о грешке каком постыдном ведает. Очень это меня смущало и озадачивало, тем паче что... впрочем, это не важно. И еще: кажется, он не спал никогда... то есть днем постоянно на людях — в храме, в саду или с настоятелем беседует, а все ночи в скриптории проводит, прямо не человек, а филин какой-то! Таковым образом прожил он у нас дня четыре или более, и вот, в прошлую пятницу, сразу после вечерней службы (всенощного бдения в тот раз, уж не упомню по каковой причине, не было) столкнулся я с ним во дворе, возле винного погреба, и спрашиваю, отчего, дескать, ты, брат Махаон, только на утрене да литургии бываешь, а на других службах тебя не видно? А он в ответ лишь ухмыльнулся загадочно и опять подмигнул, словно я с ним в заговоре каком соучаствую... И тут, признаться, разобрало меня греховное любопытство: что, думаю, он все-то ночи напролет в том скриптории делает? Нешто медом ему там намазано? Решил проверить — вдруг непотребство какое. Одному, однако, идти показалось мне неповадно, потому и открылся брату Акакию, а тот уж Иоанна привлек — он ведь единую келию с ним делил и скрыть все одно ничего не мог. Уговорились мы часа за три до рассвета под благовидным предлогом наведаться в скрипторий и выяснить, чем таким наш гость там в неурочные часы занимается. Ну вот... как решили, так и сделали. Только лучше бы нам было сразу в колодезь кинуться, нежели любопытничать! Сами, господин мой, знаете, что с того вышло... Помяни, Господи, души усопших рабов Твоих Иоанна и Акакия! И прости им все согрешения вольные и невольные... даруя им Царствие и причастие вечных Твоих благ и Твоёя безконечныя и блаженныя жизни наслаждения... Меня же грешного не иначе геенна дожидается!.. Боже, Боже мой! Мне нельзя о нем рассказывать... он меня предупреждал... Господин нунций! Милостивец мой!.. Он предупреждал меня... нельзя!