— Куда подниматься? — не понял Ассур.

— Ну как же! На третий этаж. Свет-то я в окнах третьего этажа видел.

— Значит, библиотека расположена на третьем этаже?

— Нет, под скрипторий отведен весь корпус, все три этажа. Но свечение я заметил именно в окнах последнего.

— Понятно, продолжайте.

— Во-от, значится... стал подниматься. Не быстро, правда — лестница там больно крутая, а от лампадки свету, сами знаете, сколько... Да и страх, признаться, стал разбирать — ну как, думаю, злоумышленник какой забрался? Хотел было уж воротиться... — Отец Феогност немного помолчал, вероятно заново переживая подъем по темной лестнице. — Но после опамятовался, кому нынче книги-то нужны? Да и в наших краях сроду ничего такого не бывало, народ все больше почтительный, богобоязненный, не кощунники какие-нибудь. Может, в каком ином месте и не так, а у нас татей да хитников-мазуриков отродясь не видывали, это уж я вам как на духу говорю! Конечно, приезжие, туристы там всякие или какие иные птицы залетные... те — да, те, бывает, что и... Хорошо, хорошо! Не отвлекаюсь! — поспешил заверить он нунция, ибо заметил, как тот оскалился и издал звук, явственно походивший на зубовный скрежет. — Но, однако, на чем я остановился?

— Вы поднялись по лестнице на третий этаж!

— Совершенно верно, поднялся.

— Ну и?

— Вас интересует, что я там увидел?

— Боже Всемогущий! Что еще меня может интересовать? Нравственные устои здешних аборигенов?!

— Да, да, конечно... Что я увидел... — медленно повторил настоятель, искоса наблюдая за огромной осой, с упоением ползающей по темно-розовому пятну пролитого на скатерть вина. — Вы обращали внимание, господин нунций, что насекомые, как и люди, тоже пьянеют от алкоголя? А ведь у них нет мозгов! Вот что удивительно... Впрочем, простите, я снова отвлекся. Видите ли, мне довольно трудно сказать, что именно я увидел... Или, если быть более точным, я не уверен, что я видел действительно, а что могло мне лишь примерещиться, помститься. И чем больше я об сем думаю, тем менее границу между явью и мороком себе представляю, она будто бы расплывается. Вы меня понимаете?

— Нет. Но это не важно. Рассказывайте все подряд и предоставьте мне отделять зерна от плевел.

— Ну что ж... Первое, что я ощутил, заглянув в залу, — это странный холод, а ведь погода стояла весьма теплая. Между тем в помещении было не просто прохладно, но прямо-таки зимней стужей веяло! После я заметил, что на одном из столов возле самого дальнего от входа окна горит свеча; пламя ее сильно дрожало, хотя ни малейшего сквозняка не чувствовалось, и толку от той свечи было не много. Но ночь выдалась ясная, и струящийся через окна лунный свет позволял довольно отчетливо все вокруг разглядеть... ну, может быть, за исключением южной стены, где шкафы с книгами. Вот тут-то я их, значится, и увидел... Не приведи Господь вновь что-либо подобное узреть! — Отец Феогност поднял было руку, намереваясь осенить себя крестным знамением, но отчего-то передумал, на несколько мгновений замер как бы в нерешительности, потом схватил стакан с монастырским вином, залпом выпил и продолжил, понизив голос до свистящего шепота: — Чуть в стороне от освещенного свечным огарком стола на коленях стоял брат Климент; он стоял спиной ко мне, но я тотчас узнал его по всклокоченной рыжей шевелюре. А перед ним... то есть сначала мне почудилось, будто прямо перед ним клубится бесформенное облако черного дыма, потом этот сгусток мрака принял очертания некоей неясной фигуры, и в следующее же мгновение два кроваво-красных ока впились в меня с такой злобной угрозой, что я невольно вскрикнул... И тут же это темное существо раскинуло в стороны нечто похожее на два нетопырьих крыла или полы широкого плаща, взмыло в воздух и — шасть! — исчезло! Я услышал звон разбитого окна и увидел, что брат Климент медленно заваливается куда-то набок, кинулся было к нему, но тотчас споткнулся и упал сам, однако не на пол, а на что-то мягкое... После оказалось, что споткнулся я о брата Иоанна, а упал на делившего с ним келью несчастного брата Акакия... оба были мертвы.

— Так-так. Ну а инок Климент?

— Брат Климент остался жив, только пребывал в глубоком обмороке. Он лишь на следующий день очнулся.

— Он что-нибудь сказал?

— Вразумительного — ничего. Уверял, будто видел в скриптории нашего постояльца — отца Махаона, но в то же время говорил, что это был, дескать, вовсе и не отец Махаон, а некто другой...

— Что за отец Махаон?

— Инок из обители Панайя Акротиарини, что близ Ситии. В Ираклион направлялся... Ну а по дороге остановился у нас отдохнуть. Климента я как раз и назначил его отцом-гостинником.

— Ага. И где сейчас этот путешественник?

— Вот уж не знаю... В Ираклионе, вероятно. Он аккурат на следующий же день после случившегося в скриптории съехал. Оно и неудивительно — тут всякий напугается. Да и пора ему, я думаю, было. Он ведь у нас и так дней пять прогостил.

— Хорошо, проверим этого чешуекрылого. А вы сами, преподобный, теряли сознание?

Прежде чем ответить, отец Феогност некоторое время помолчал, словно размышляя, потом неуверенно сказал:

— Я не помню... Кажется, нет. Но я мог забыть. Поймите, как только я те глаза увидал... все дальнейшее будто во сне мне представляется. Да, именно так — словно во сне!

— Вот как? Все равно, продолжайте.

— Так я, собственно, уже все рассказал...

— Ох ты Господи! Ну дальше-то что было? После того, как вы упали и обнаружили тела двух иноков?

— Дальше? — удивленно переспросил настоятель и задумался. — А что же дальше? Не упомню... Наверное не скажу, подходил ли я к брату Клименту. Скорее, не подходил. Уж очень напуган был. Но как только чуть опамятовался, так сразу поспешил оповестить всю братию...

— Связались по наркому? С кем именно?

— Нет-нет. Подобные средства связи запрещены монастырским уставом. Мы их вовсе не используем. То есть в пределах обители, конечно... Наш типикон утвержден патриархом Александрийским Мелетием Пигасом еще в шестнадцатом веке! — с гордостью прибавил отец Феогност.

— Так каким же макаром вы это сделали?

Настоятель открыл было рот, но ничего не сказал и лишь недоуменно уставился на нунция.

— Я спрашиваю, как вы оповестили остальных монастырских насельников? — уточнил Ассур. — Принялись бегать по всем кельям?

— Нет, зачем же? Я спустился во двор, к собору, и ударил в колокол...

Ассур припомнил, что веревки от двух колоколов соборной звонницы действительно спускаются прямо по фасаду базилики во двор.

— Ясно. А потом? Вернулись в скрипторий?

— Нет, я туда более не возвращался... Я, значится, вообще с той поры ни разу не был в скриптории.

— Почему так?

— Так ведь жутко!

— Ага, это понятно. Причину смерти иноков Акакия и Иоанна установили?

— Да, внезапная остановка сердца.

— Что, у обоих одновременно?

— Именно.

— И никаких телесных повреждений?

— Никаких абсолютно.

— Весьма странно! А кто производил вскрытие?

— Наш монастырский хирург — доктор Панос. Великолепный специалист.

— Вот как! А где мне его найти?

— То есть как — где? В монастырском госпитале — Месокумии, конечно. Он ведь им и заведует.

— Мне нужно будет его допросить. Но это после. Однако прикажите ему передать, чтобы он никуда сегодня не отлучался. Теперь же я хотел бы осмотреть место происшествия. Это возможно?

— Вы разумеете скрипторий? — уточнил настоятель.

— Что же еще? Конечно, скрипторий. И вам, преподобный, придется меня сопровождать.

— Неужто это обязательно? — робко осведомился настоятель. — Я уже рассказал вам все, что помню. Может, не надо?

— Надо, отец Феогност! Надо! — непреклонно ответил Ассур. — Возможно, по ходу осмотра у меня возникнут какие-нибудь дополнительные вопросы. Даже уверен, что возникнут.

Обреченно вздыхая, игумен направился к выходу из трапезной.

— Одну минуту, преподобный! — остановил его Ассур. — Давайте сначала заглянем в ваши покои.