Но содеянным он не удовольствовался — клокочущая слепая ярость требовала выхода! — и, ухватив мертвеца за подбородок и затылок, нунций попытался оторвать ему голову. Вероятно, это не составило бы особого труда и не заняло чересчур много времени при его-то разбуженной атавистической жестокости, однако именно первобытные инстинкты сыграли с нунцием на сей раз злую шутку — слишком поздно он почувствовал, что вновь не один у подножия башни.

Правда, поразительная реакция и рефлексы бойца позволили ему успеть сгруппироваться и отпрыгнуть в сторону, так что несколько ударов обрушилось как раз на труп его первого противника, но нападавших было чересчур много — не менее десятка. Сражение продолжалось всего несколько секунд: Ассуру удалось уклониться еще от пары просвистевших буквально в миллиметре от его лица суковатых дубин, он даже ухитрился нащупать в кармане лазерный нож, прежде чем наступил момент, когда, увернувшись от одного удара, он попал сразу под несколько других, и мир, полыхнув, взорвался, разлетевшись на миллионы сверкающих радужных осколков...

Глава двадцатая первая

БОЙНЯ В УЗИЛИЩЕ

...Благословенно

Господне имя! Пси и человецы —

Единое в свирепстве и уме. И. А. Бунин

На высоком перевале

В мусульманской стороне

Мы со смертью пировали —

Было страшно, как во сне. О. Э. Мандельштам

Когда Ассур пришел в себя, то обнаружил, что лежит крепко связанный по рукам и ногам на каменном полу. Он с трудом приподнял голову, в которой, казалось, бушевала буря и шумела гроза, и попытался определить, где находится.

С первого раза это ему не очень-то удалось; главным образом потому, что на голове у него было что-то вроде мешка. Скрипя зубами от резкой боли в затылке и тупой — в затекших мышцах, Ассур перекатился на спину. Свободы такой маневр ему не прибавил, но, по крайней мере, он теперь чувствовал, что скручены у него лишь лодыжки и запястья рук, завернутых для верности за спину.

Тот, кто его связывал, постарался на совесть — ступни и кисти успели занеметь. Но этот кто-то не учел, что имеет дело с человеком, который потратил на Троодосе уйму времени, обучаясь у наставников-даи всем возможным способам освобождения от пут.

Перво-наперво он перевернулся на бок, согнул ноги в коленях и стал выгибать корпус назад, стараясь просунуть ступни под скрученными запястьями; когда этот акробатический трюк был проделан и руки его очутились перед грудью, Ассур попытался выпрямить корпус и сесть. Особого труда это не составило, однако вспышка боли в голове едва вновь не свалила его на пол. Усилием воли он преодолел тошноту и расстройство вестибулярного аппарата, а затем негнущимися пальцами стащил с лица мешок из редкой ткани. Как только прошло радужное мельтешение в глазах, Ассур понял, что все равно ни черта не видит — в помещении было темно, как у негра в желудке. Он поднял руки и принялся зубами ощупывать связывающую их веревку — та оказалась из какого-то прочного пластика, так что перегрызть ее не стоило и пытаться, но затянута была на удивление простым узлом-удавкой. Распутав узел и сбросив жгут, Ассур передохнул, растирая запястья и восстанавливая кровообращение в кистях. Затем освободился от ножных пут и стал энергично массировать одеревеневшие ступни. Все это не заняло у него и полутора минут, но подняться на ноги было несколько сложнее — голова казалась набитой свинцовой дробью и никак не желала держаться ровно. Ассур осторожно ощупал затылок — волосы насквозь пропитались кровью; та еще не успела подсохнуть — следовательно, с момента пленения не прошло и получаса. Продолжив тщательно обследовать себя на предмет еще каких-нибудь повреждений, он ничего существенного больше не обнаружил, кроме разве что полного отсутствия всех имевшихся при нем вещей: исчезли не только нарком, кастет, бинокль и лазерный нож, злодеи позарились даже на темные очки и золотой нательный крест. Вёльву тоже по всей видимости пытались стащить — безымянный палец на левой руке распух, как сарделька, — но не вышло; попросту же отчекрыжить его вместе с перстнем неведомые тати почему-то не решились.

Ассур подумал, что сейчас самое время обратиться за советом к старушке и прошептал над кольцом заветную фразу; камень послушно вспыхнул голубым пламенем, но неожиданно, вместо обычного плаксивого причитания, просипел едва слышным хрипловатым речитативом со странно неестественными — то мужскими, то женскими — модуляциями:

Не жди, касатик, ниоткуда к тебе подмога не придет.

Но знай, что битая посуда два века долее живет!

Дерзай в бореньях неустанно, и, может, чем не шутит бес,

Затянется на сердце рана и с месяцем схлестнется крест...

«По крайней мере, первая часть вполне понятна», — вздохнул Ассур. Он вытянул вперед руки и очень медленно стал продвигаться вперед. Уже через пять шагов ладони его уперлись в шершавую каменную кладку; не отнимая рук от стены и двигаясь вдоль нее, Ассур прошел еще не менее двадцати шагов, прежде чем нащупал нечто похожее на дощатую дверь. Ни ручки, ни щеколды на двери не обнаружилось, но стоило ему чуть надавить на нее, как она тут же слегка приоткрылась. Через образовавшуюся щель пробилось несколько слабых лучиков света; Ассур приоткрыл дверь еще самую малость и, затаив дыхание, выглянул наружу. Взору его открылось крошечное помещение, вроде караульной: в самом центре его, на полу, на толстых циновках сидели, по-турецки скрестив ноги, трое корпулентных бородачей в надвинутых на глаза мохнатых бараньих шапках; за поясами у всех троих торчали внушительного размера кинжалы, свои автоматические винтовки они беспечно составили в козлы в углу караулки; рядом же на стене висели шашки в потертых сафьяновых ножнах. Судя по белым черкескам с серебряными газырями и накрученным вокруг шапок пестрым тюрбанам, бородачи были из числа нукеров и рангом не ниже десятников-онбаши.

На низеньком столике перед нукерами стояли глубокая миска с дымящимся пловом и нещадно коптящая керосиновая лампа — единственный источник света во всем помещении. Время от времени кто-нибудь из сидящих со всей возможной деликатностью запускал в миску пятерню, клал в рот горсть риса с бараниной и неспешно жевал. Ассур прислушался: тихий и медленный разговор, поддерживаемый ими, велся на дикой смеси нахского с разговорным амсонским и общепринятым в ВИХлифате арабским.

— Не понимаю я, братья, — говорил расположившийся в центре самый рослый нукер с самой жидкой бородой, живописными клоками обрамлявшей полное лицо монголоида, — зачем уважаемому юзбаши понадобилось сохранять жизнь этому гарибу? Кто он такой? Почему нельзя кебаб из него сделать?

— Э-э, дорогой Хази-бек! Зачем так говоришь? Не нашего ума дело — отчего да почему! — отвечал сидящий справа грузный исполин с незлобной, но глупой физиономией. — Сулейман-эфенди (да будет доволен им Аллах!) велел, так нам ли обсуждать приказы мудрейшего?

— Так-то оно так... — не сдавался названный Хази-беком. — Однако все лучше предать еретика-зиндика мучительной смерти, чем заставлять сторожить его столь знатным узденям, как ты, брат Аслан-Магома, или ты, брат Мансур-аша.

— А с чего ты взял, будто он проклятый гяур? — опять возразил тучный Аслан-Магома. — Быть может он такой же правоверный, как ты да я или вот достойный Мансур-аша?

— Как может быть правоверным этот безбородый куса? Подумай своей головой, брат Аслан-Магома, — вмешался в разговор третий нукер, с удовольствием поглаживая собственную клиновидную «а ля имам Шамиль» бороду. — И пускай он даже и не такой гяур, каким кажется, но вот что я скажу вам, братья: сей пес все одно недостоин прикоснуться и к паршивой собаке, принадлежащей истинному мусульманину!