Княгиня подошла ближе.

— И что ты хочешь сделать?

Я тяжело выдохнул.

— По-хорошему, отправить её в Курмыш к отцу. Пусть он ей мозги вправляет, у него это выходит короче и доходчивее.

— Но ты же так не сделаешь?

— Не знаю, — сказал я. — Понимаешь, мы ведь скоро съезжаем из Москвы на новое подворье. А там до Кремля не набегаешься, там день пути. Может, оно само собой и разрешится… — я потёр переносицу. — Честно, не знаю, как поступить.

Мария Борисовна снова встала, обошла меня со спины и положила голову мне на плечо.

— Знаешь, — сказала она, — ты же вроде говорил, что хочешь детей отправить в Нижний Новгород?

— Говорил.

— Ну и отправь с ними Иву. Пусть побудет там несколько месяцев. За это время мальчишки помирятся, а мы им в этом поможем. — Она помолчала и добавила уже строгим тоном. — К слову, мне нравится, что ты решил её отдалить. Хотя бы на время. А то вот ещё чего не хватало. Великий князь всея Руси по девке страдает и из-за этого чуть шею себе не свернул в собственной… в чужой конюшне.

— Поосторожнее в словах, Маша. Ива моя сестра.

— Да куда уж осторожнее, — фыркнула она мне в плечо. — Или забыл, что только что именно я тебя остановила, и не пустила наводить разборки с сестрой. — Признавать этого не хотелось, но Мария была права. Поняв, что я не собираюсь спорить с этим, она продолжила. — Ты сам подумай, Дима, что сделал бы Иван, мой покойный муж, сложись такое при нём? Твоя Ива уже ехала бы в дальний монастырь.

— Ну уж, — отмахнулся я. — Ты его чересчур злодеем выставляешь.

— Разве?

Я хотел ответить сразу и не ответил.

Потому что задумался.

В той жизни, откуда я пришёл, Иван Васильевич Третий остался в учебниках собирателем земель и человеком, при котором кончилось иго. Но я видел, что в гневе он бывал такой, что бояре замирали от страха. Как он ломал людей, как выносил приговоры целым родам. Просто время всё стёрло в моей памяти и казалось, что это было в другой жизни.

Мария Борисовна спросила.

— Так что ты решил насчёт Ильдара и Ивы?

— А чего тут решать, — я пожал плечами. — Иве пятнадцать, ему столько же. По здешним меркам возраст для брака самый подходящий. Но я бы сейчас не торопился. Посмотрим.

— На что посмотрим?

— Во-первых, на то, как поведёт себя твой сын. От этого и буду плясать. А во-вторых, на них самих. Если у Ивы с Ильдаром это не блажь и через год-другой не выветрится, тогда сяду и подумаю всерьёз. — Я усмехнулся. — В конце концов, я рассчитываю, что ты мне позволишь, если понадобится, отправить Ильдара куда-нибудь подальше. В Великий Новгород или во Владимир, а там… конечно, дальше видно будет.

Мария Борисовна улыбнулась.

— Я-то не против. Только не забывай, Дмитрий, Ивану сейчас двенадцать. Ещё несколько лет, и это он сядет на престол, а я отойду в сторону.

Она сделала паузу и добавила уже без улыбки.

— Жду не дождусь, когда уже это случится.

Я посмотрел на неё внимательно.

— А я думал, тебе нравится править.

Мария Борисовна отошла к столу, где лежали пергаменты, исписанные моей рукой.

— Нравится, — сказала она. — Врать не стану, есть в этом своя сладость. Когда ты сказала слово, и по слову твоему поехали гонцы, встало войско, открылись житницы. Такое любого затянет.

Она подняла на меня глаза.

— Только я ведь и цену знаю. Я, Дмитрий, ни одного дела до конца сама не решила. Ни одного. Всегда рядом были вы… ты, владыка Филипп, потом не к месту будет вспомнен Кирилл, сейчас Варлаам… тот же Ощера, Холмский, Пронский и Шуйский. Вы приносите мне готовое, объясняете, отчего так, а не иначе, и я выбираю из того, что вы принесли.

— Ты…

— Погоди, — она подняла ладонь. — Дай договорить, второй раз я на это не решусь. Меня терпят… не любят, не чтут, а терпят, потому что за мной стоит сын. — Она тяжело вздохнула. — Я устала, Дима, и просто хочу побыть женщиной. Любимой женщиной…

В комнате стало тихо, я подошёл к ней и обнял.

— Тебе всего двадцать семь лет, — сказал я. — У тебя всё ещё будет.

Она посмотрела на меня.

— Хорошо было бы, если б ты сказал, что у нас всё ещё будет, — проворчала она.

В этот момент я вспомнил, что Маша наговорила Олене, и решил сделать вид, что обижен.

— Тебе придётся здорово постараться, чтобы я простил тебя за Олену.

Великая княгиня посмотрела на меня и, глядя глаза в глаза, сказала.

— Я сделаю всё, что ты мне прикажешь, — и в её интонации были очень интригующие нотки.

Я хотел сказать, что вскоре проверю её слова на деле, но не успел. В дверь постучали, и из-за неё раздался голос Нувы.

— Господин. Олена очнулась.

Я оказался у двери раньше, чем сообразил, что делаю.

* * *

Она лежала на спине, и глаза у неё были открыты.

— Ну наконец-то, — сказал я, опускаясь на колени у кровати. — Знаешь, я тут за час поседеть успел.

Губы у Олены дрогнули.

— Больно, — прошептала она.

— Верю. Сейчас разберёмся, где и как. Отвечай коротко, кивать не надо, головой мотать тем более. Меня видишь?

— Вижу.

— Сколько пальцев?

— Два.

— А теперь?

— Три… четыре.

— Четыре, — согласился я. — Хорошо. Голова кружится?

— Да. И тошнит.

— Рвало?

— Нет.

— Если начнёт — не терпи, поворачивайся на бок и зови. Помнишь, что было?

Она подумала.

— Огонь помню. Дым. Князя из ворот тащила. Потом ты… кони… — она сморгнула. — Потом ничего.

Память отшибло на сам удар и на несколько мгновений после. Так всегда бывает при таком ушибе.

Я снова посветил ей в глаза. Зрачки сработали одинаково. Пульс держался. Хорошо.

— Теперь терпи, — предупредил я. — Буду щупать. Где заболит, говори сразу.

И начал заново, потому что живой человек рассказывает о себе куда больше, чем беспамятный.

Ключицы подтвердились. Стоило коснуться правой, как Олена зашипела и попыталась отстраниться, а левая отозвалась не лучше. Ничего нового.

А вот дальше начались открытия.

Когда я положил ладони ей на грудную клетку по бокам, чуть ниже подмышек, и осторожно сдвинул их навстречу друг другу, она вскрикнула.

— Где? Покажи глазами. Тут?

— Ниже… вот тут, — она указала подбородком.

Я нащупал место. Справа, четвёртое, пятое и, кажется, шестое ребро по боковой линии. Кожа над ними уже наливалась тем сине-багровым, что к утру расплывётся во всю грудь. Под пальцами кости лежали ровно, ступенек не было, и хруста, которым отзывались ключицы, я тоже не услышал.

— Вдохни. Глубоко, до упора.

Олена вдохнула и охнула на середине.

— Ещё раз. Не жалей себя, мне надо услышать.

Она вдохнула снова. Я приложил ухо к её боку. Воздух заходил до самого низа… без бульканья и без свиста.

Значит, так. Три ребра справа, скорее всего, надтреснуты. Не сломаны насквозь, а именно надтреснуты… скорее всего.

Вот тут придётся объясниться. В моём прежнем мире такие вещи не гадали. Человека клали под рентген аппарат. Пять минут, и ты знаешь всё.

Здесь нет такого аппарата, и не будет ещё лет четыреста. Здесь у меня руки и собственное ухо, и всё, что я могу, сложить симптомы и назвать вероятное. Ребро надтреснутое и ребро сломанное, со смещением, ведут себя по-разному. Но поручиться, что внутри всё именно так, как я себе представил, не мог. И честно себе в этом признавался.

Дальше живот. Мягкий, при надавливании боли нет, при резком отпускании тоже. Значит, ни печень, ни селезёнка не порваны, иначе к этому часу она уже белела бы, а пульс частил.

Таз, ноги, спина… тоже чисто.

— Ну что ж, — подытожил я. — Ключицы обе, рёбра три. Хочешь хорошую новость?

— Хочу.

— Ты будешь ходить. И руками будешь работать. Через полтора месяца, но будешь.

— А плохую?

— Полтора месяца, — сказал я. — Из них недели три ты меня будешь ненавидеть.

Олена слабо усмехнулась.

— Не буду.

— Будешь, — пообещал я и повернулся к двери. — Нува! Неси холст, тот, что в две ладони шириной. И два полотенца потолще, чистых. И конопляного взвара.