Но зрачки были ровные. Значит, крови внутри пока нет. Или её слишком мало, чтобы себя показать. И я понимал, что надо продолжать наблюдать.

Пульс и дыхание тоже держались спокойными. Ещё две хорошие новости, потому что при растущем давлении внутри головы сердце начинает биться реже, а дыхание сбивается на рваное.

Потом я ущипнул её за кожу над ключицей.

Олена поморщилась и слабо повела плечом. Значит боль чувствует, значит отвечает, значит это не та беспамятность, из которой не возвращаются.

Кровь у неё шла из угла рта, я видел это ещё во дворе. Я разжал ей зубы и посветил внутрь.

Язык был прикушен сбоку. Прилично так прикушен, до мяса. Вот и вся кровь.

Отдельно я проверил, не идёт ли пена. Розовой пузырящейся крови не было, а это значило, что лёгкое цело и рёбра его не проткнули. Живот при надавливании оставался мягким, и это тоже говорило, что внутри ничего не разорвано и кровью не залито. Ноги, таз, позвоночник по остистым отросткам… всё ровное.

А вот плечевой пояс мне не понравился сразу.

Правая ключица провалилась. Под пальцами ясно читалась ступенька, а когда я чуть надавил кость отозвалась мелким сухим потрескиванием. Ощущение мерзкое до тошноты, как будто под кожей перекатывают мешочек с ореховой скорлупой. Сломана в середине, концы разошлись. Наружный отломок утянуло вниз весом руки, внутренний потащило вверх, туда, куда тянет мышца от шеи.

Левую я щупал уже без всякой надежды.

И правильно делал. То же самое. Ступенька, хруст, расхождение.

Хотя, если разобраться, ничего удивительного. Конь бил грудью, на скаку, и весь удар пришёлся вразмах поперёк плеч. Ключица же кость тонкая и стоит распоркой между грудиной и лопаткой, она первой и ломается, если приложить спереди. По-хорошему, Олене ещё повезло. Прими она копытом чуть выше, и разговаривать нам было бы не о чем.

Я стянул с неё мокрое полотенце, укрыл одеялом и оставил у изголовья двух холопок с наказом, если начнёт рвать, поворачивать голову набок и звать меня немедленно.

И вышел.

В коридоре, как и во всем доме, царила тишина. В этот момент я тяжело вздохнул, попытался успокоиться.

Вот как так получается, я не понимал. Казалось, что всё хорошо, всё, что можно было, я предусмотрел, усилил охрану, еду проверяли, прежде чем подать на стол, с детьми было все нормально. Но всё равно прилетело откуда не ждал…

Я постоял, потёр лицо ладонями и пошёл к Ивану.

Комната, где мы его положили, была через две двери. Мария Борисовна сидела на низком стуле у изголовья и гладила сына по волосам. Медленно, одним и тем же движением, будто заведённая.

Иван спал.

Он очнулся через полчаса после того, как его внесли в дом. К слову, его я осмотрел первым, как бы мне не хотелось вначале оказать помощь Олене, здравый рассудок я не потерял. Хотя тут тоже спорный момент. Помню в будущем слышал вопрос: кого ты будешь спасать, если в море будет тонуть ребёнок и взрослая женщина. Беда в том, что правильного ответа нет. Кто бы что не говорил.

— Удалось с ним поговорить? — спросил я от двери у Марии. — Узнала, что он делал в конюшне?

— Да, — отозвалась она и поправила на сыне одеяло, подоткнула край, поднялась и пошла к выходу. У двери оглянулась на кровать и позвала Дуню.

— Сиди здесь. Если он проснётся, если его затошнит, если что-то тебе не понравится, беги за нами обоими. Хоть среди ночи, хоть посреди слова.

Дуня поклонилась и села на освободившийся стул.

Мы вышли, и я повёл княгиню к себе.

— Как Олена? — спросила она в коридоре.

— Вроде обошлось, — сказал я. — Обе ключицы сломаны. Кости разошлись, но кожу не порвали, и это главное. Голову приложило хорошо, оттого и лежит. К утру, думаю, придёт в себя.

— Думаешь или знаешь?

— Думаю, — честно сказал я. — Знать в таких делах не дано никому.

Мы вошли в мою спальню, и я прикрыл дверь.

Мария Борисовна прошла к тёплой стене, приложила к ней ладонь и постояла так, спиной ко мне. Потом обернулась.

— Знаешь, — сказала она. — Это, наверное, Господь меня наказал. И заодно урок преподал.

— О чём ты?

Она долго на меня смотрела. Потом вздохнула и рассказала про то, как позвала Олену к себе, пока мы парились. Про приданое, про жениха из добрых дворян, про дом в любом городе и деревеньку в кормление. И про монастырь на краю земли, если Олена откажется или проговорится мне.

Я слушал молча.

Сказать, что я разозлился, значит не сказать ничего.

И по правде сказать, головой-то я понимал. Понимал даже слишком хорошо. Мария Борисовна увидела препятствие и попыталась его убрать. Тем способом, каким тут убирают всё… деньгами по одну сторону, страхом по другую. По здешним меркам она поступила ещё и по-доброму, потому что могла обойтись одной стороной, второй.

Головой я это понимал, но сердцем — нет.

— Молчишь, — виноватым голосом произнесла Мария Борисовна.

— Молчу, — согласился я.

Она шагнула ко мне, обхватила руками и прижалась всем телом, уткнувшись лбом мне в грудь.

— Прошу, не сердись. Я уже поняла, что сделала глупость. И, как я сказала, Бог меня за неё наказал.

— И ты полагаешь, я должен вот так просто и легко тебя простить?

— Ди-и-ма-а, — она подняла голову, и глаза у неё были близко-близко. — Ну поставь себя на моё место. Как бы ты себя повёл?

Я немного подумал.

— Хм. Наверное, не стал бы заводить роман с той, у кого на стороне уже кто-то есть.

Кулак у неё оказался быстрый. Ударила она несильно, куда-то под ребро, но с чувством.

— Пожалуйста, — сказала она, — давай сделаем вид, что я тебе ничего не говорила. А со своей стороны обещаю, что больше к Олене не полезу. Ни словом, ни через людей.

Я посмотрел на неё сверху вниз.

— И что, вот так просто смиришься с тем, что я делю с ней постель? Да?

Мария Борисовна прищурилась.

— А будешь?

Я задумался, и поймал себя на мысли, что у женщин в природе, переворачивать спор таким образом, что при любом раскладе будешь чувствовать себя проигравшим.

— Честно, не знаю, — немного подумав ответил я, и добавил: — Я уже говорил Олене. Вы обе дороги моему сердцу. Выбирать между вами я не собираюсь.

Она отстранилась. Отошла на шаг, села на край лавки и сложила руки на коленях.

— Я не готова сегодня о таком говорить, — сказала она наконец. — Слишком много всего за один вечер.

Я кивнул.

— Иван рассказал тебе, зачем полез в конюшню? Расскажешь?

Вот тут её отпустило. Она даже усмехнулась, и усмешка вышла кривоватая, но живая.

— Не поверишь и ни за что не угадаешь.

— И что же?

— У сына моего, оказывается, на любовном поприще всё складывается не проще, чем у некоторых, — она выразительно на меня посмотрела. — Он приревновал твою сестру к Ильдару.

Я приподнял бровь.

— В смысле приревновал?

— В прямом. Они там из-за чего-то поругались, из-за чего именно, он мне так и не сказал. Он вышел, потом надумал вернуться и извиниться ещё раз. Вернулся и увидел через дверь, как Ильдар твою Иву целует.

Она помолчала и добавила, уже откровенно веселясь.

— Сестра твоя, гляжу, посмелее тебя будет.

Мне вот совсем не было смешно.

— Твою же… — я чертыхнулся сквозь зубы и поднялся.

— Ты куда?

— Поговорю с сестрой. Хочу знать, что там у них стряслось, и разобраться.

— А не всё ли равно? — Мария Борисовна тоже встала. — Сглупили-то не Ива и не Ильдар. Сглупил Иван. Повёл себя, как ребёнок…

— Так он и есть ребёнок, Маша, — перебил я. — А Ива, уж прости, девка не глупая… и я её предупреждал, к чему это всё может провести.

Я прошёлся по комнате и остановился у окна.

— Знаешь, — сказал я, — я ведь её почти два месяца в Кремль не пускал не из вредности. Мальчишки стали на неё заглядываться. Вот я её и отдалил.

— Я так и подумала, — кивнула Мария Борисовна. — Всё собиралась спросить, да не находила времени. А потом и забыла.

— Ну вот, — я развёл руками. — А после решил, что Ива уже достаточно взрослая и взял её на охоту. Умный, ничего не скажешь…