А в воскресенье, после службы, я награждал людей.
Собрал всех у себя на дворе, при дружине… Десятерых курмышских, что стояли у дверей детской, когда по переходам резали стражу. Онисима с его штопаной рукой я поднял в десятники… заслужил. Тех, кто брал Рюриковичей на моём подворье и не дрогнул. Богдана я поставил головой над всей моей московской дружиной. Даже над теми, что обитали в Кремле.
И в конце я вызвал пятерых.
Степана, Фадея, Толика, Глава и, разумеется, Митрия. Всех, кто остался жив из тех, кто в тот день дрался за мой дом. Они не спасли Алёну… её нельзя было спасти. Но они легли между убийцами и детьми… и купили Богдану время.
Я просто не мог их не отблагодарить.
Каждый получил от меня по пятьдесят рублей серебром и чин выше прежнего. Деньги огромные… на них двор можно поставить и хозяйство завести. Я и хотел, чтобы огромные. Пусть вся Москва знает… за моих людей я плачу щедро.
— А за глаз надбавка будет? — вполголоса поинтересовался Глав, принимая кошель.
— Будет, — ответил я. — Дом тебе ставлю с каменным низом… рядом с моим.
Он хмыкнул и поклонился. Кошель исчез в недрах кафтана быстрее, чем я моргнул… Одноглазый чёрт. Так и хотелось назвать его Кутузовым, жаль, что он не поймёт…
* * *
Дома тем временем оттаивало.
Первые недели после переезда дети ходили тихие… особенно Анфиса. Она уже большая… и многое помнила. По ночам приходила ко мне, молча забиралась под бок и сопела в плечо… Я, разумеется, не гнал. Укрывал одеялом и так засыпал.
А потом двор завалило снегом… и детство взяло своё.
Иве пришло в голову строить крепость. Настоящую, с башней и валом… Почти пятнадцать лет девке, а глаза горят, как у Севы когда-то. Она согнала в работники всех. Анфиса таскала снег, Юра, по уши в снегу, лепил у стены что-то своё. Аня просто увлеченно отгребала снег и была всем довольна.
Я вышел на крыльцо посмотреть… и поймал снежок точно в ухо.
Двор замер. Анфиса спрятала руки за спину… но улыбку-то куда денешь.
— Ах так, — сказал я. — Ну всё, держись…
Следующие полчаса воевода московский, глава Боярской думы… брал приступом снежную крепость и был позорно бит. Дети визжали. Ива била снежками без промаха… лучница, чтоб её. Под конец на меня свалились всем скопом, и мы кучей рухнули в сугроб.
Я лежал в снегу, на мне сидело трое хохочущих детей… и мне было хорошо. Впервые за много недель… по-настоящему.
С крыльца на нас смотрела Олена. Она вынесла сбитень… Смотрела на нас и смеялась. А когда я поймал её взгляд… смутилась и отвела глаза.
С Оленой вообще выходило… всё сложно.
После гибели Алёны хозяйство само собой легло на неё. Никто её не просил… просто однажды я заметил, что ужин на столе вовремя, что бельё стирано, что слуги слушаются её с полуслова. Позже узнал, что она занимается закупками и… честно, я упустил этот момент, но началась зима. Дети выросли, а платья новые я им не заказывал. Но они чудесным образом БЫЛИ!
Думаю, всем очевидно, кто расстарался. По сути, дом держался на Олене…
А ещё она была рядом.
Засиживаюсь ночью над схемами пистолетов, и на краю стола появляется миска с пирогами и горячий взвар. Порвал рубаху на тренировке, а к утру зашита…
Как-то за полночь она ставила свечи, потянулась через стол… и коса скользнула мне по руке. Мягко так… Олена пискнула «прости» и вышла быстрее, чем я открыл рот. Уши у неё горели.
А через пару дней я, разгорячённый после сабель, стянул во дворе рубаху… снегом обтереться. Обернулся, Олена стояла в трёх шагах с ворохом чистого белья. И смотрела… не отворачивалась. Потом опомнилась, развернулась… и ушла в дом, едва не снеся дверной косяк.
Нет… разумеется я всё видел, благо не слепой. И как она смотрит, и как вспыхивает, и как замирает, когда вхожу, и как торчит вечерами у окна, если я задерживаюсь… Она любила меня с самого детства, это давно ни для кого в доме не было тайной.
Я не железный, и женщины у меня давно не было. Но…
— «Рано, — обрывал я себя каждый раз. — Это будет нечестно к памяти об Алёне».
Как и не забывал про поползновения Марии Борисовны… хотя, к её чести, она не предпринимала никаких действий в отношении меня. Что тоже мне казалось странным. Нет, разумеется, я был рад. И дело не в том, что Мария Борисовна была некрасивой. Наоборот, внешность у неё была яркой, и что уж говорить, собеседницей она была отличной. НО ОНА БЫЛА ПРИ ВЛАСТИ! А я не хотел мешать личное с рабочим.
* * *
В середине месяца я собрался на Строгановку.
Про остров я и без поездки знал многое… Глав докладывал исправно, у него там сидели свои глаза. Пока я воевал под Казанью и разгребал кремлёвскую грязь, Строгановка жила своей жизнью… и жизнь эта, доложу я вам, вышла не самой тихой.
В ту осень, когда на моё подворье пришли убийцы… весть на остров прилетела к вечеру того же дня.
Доброслав в те месяцы жил с семьёй в доме, что ставили под меня… свой ему только рубили. И вот он, литейный мастер, человек сугубо мирный… поднял остров по-военному. Настил с моста раскидали за час. Ворота заперли, к частоколу встали посменно… литейщики с молотами, кузнецы с ломами, рыбаки с баграми, охрана с арбалетами. Единственную готовую «рысь», что стояла на пробе, выкатили к воротам и зарядили картечью… наводить Доброслав взялся сам. Три ночи остров не спал.
Никто не пришёл.
А на четвёртое утро Доброслав снял людей со стен… и встал к печи. И работал дальше, как работал всегда. Потом дошёл слух, что Глава освободили, и Доброслав отправился в город, чтобы узнать всё от него.
В итоге, Божьей милостью, опасность обошла Доброслава стороной.
Ехали мы с Богданом по льду… Река встала, плотину сковало, колёса на зиму подняли… Мужики у ворот узнали меня издали. Поклоны, улыбки… Меня тут любили. И было за что… на жалованье я не скупился.
Доброслав вышел встречать в прожжённом фартуке поверх тулупа…
Обнялись, поздоровались, посмеялись. И не тратя время пошли обходить хозяйство.
Он вёл меня от печи к печи. Доменные и тигельные печи работали исправно. Процесс был отлажен, и ученики Доброслава набивали руку. К слову, за всеми уже вёлся контроль со стороны Глава. Чтобы мастеров никто не перекупил или не выкрал дабы выкрасть секреты.
Очень повезло, что соседи не успели воспользоваться неразберихой, что творилась в Москве.
Сделал заказ Доброславу на пятьсот броней из тигельной стали. Работа трудоёмкая, но очень уж нужная. Ведь я хотел из своих курмышских воинов сделать нечто вроде гвардии. Они уже на фоне других дружин заметно отличались, разумеется, в лучшую сторону.
— Перебирайся-ка ты назад на подворье, — сказал я, когда мы вышли на воздух. — Дом отстроен, места много… Семье твоей спокойней будет, да и мне ты нужен под рукой.
Доброслав помялся… и мотнул головой.
— Благодарствую, Дмитрий Григорьевич… только мне уж дом рубят. Вон, в полуверсте, за ельником… к весне взойду. Тут печи, тут работа моя… чего мне в городе делать?
Я подумал… и решил, что темнить с ним смысла нет. С кем угодно, только не с ним.
— А ведь поторопился ты с домом, Доброслав.
— Это как?
— А вот так. Строгановка… она, по чести сказать, княжеская. Казна её строила, казне доля со всякого дохода идёт… Если разобраться, я тут значусь мастером… а хозяин тут — Великий князь, — я кивнул на литейную. — А своё я скоро начну ставить в другом месте. Свои печи, свои мастерские… без казённой доли. И дома там же срубим, для всех наших. Для мастеров, для работников с семьями. Чтобы жить и работать в одном месте… и чтобы всё это было наше. — И чуть тише добавил: — И безопасность нашим я там обеспечу ещё бОльшую.
Доброслав нахмурился.
— Об этом я не подумал… — наконец протянул он. И глянул на меня исподлобья. — А раз так… примешь назад на подворье-то?
Я улыбнулся.
— Приму. Куда ж я без тебя.
