Вскоре в классе у меня появились подруги: Инесса Майорова, Наташа Земина, Инна Батракова, Вера Булавинцева. Когда нас приняли в пионеры, то меня выбрали председателем совета отряда. Сохранилась фотография, на которой запечатлены Наташа, Инна и я с двумя нашивками на рукаве и с мишкой в руках. С Инессой я ещё некоторое время и по окончании школы поддерживала дружеские отношения.

Мы с мамой жили в коммунальной квартире. Кроме нас, в ней жили ещё три семьи: Бирюковы, Чуркины, Фридманы. Всего 15 человек. На всех был один туалет и одна раковина, в которой можно было помыть руки, душа не было, на большой кухне стояла газовая плита с четырьмя конфорками и у каждой семьи – кухонный стол.

В квартире было восемь детей. С Наташей Бирюковой мы были практически ровесницами, поэтому стали подругами. В один и тот же год мы пошли в разные школы: я – в Большом Каретном, она – в Успенском переулке. После уроков Наташа обычно приходила в нашу комнату, и мы рисовали, а потом ставили друг другу оценки. Помню, однажды я написала под её рисунком: «неокур», сделав в слове «неаккуратно» две орфографические ошибки. Позже некоторые педагоги говорили, что у меня врождённая грамотность. Однако это было не так. Овладение грамотой сопровождалось немалыми усилиями с моей стороны и потребовало тщательного изучения грамматики и внимательного чтения книг, в которых в те годы не было ошибок.

Шесть дней в неделю моя мама, ведущий инженер, ездила на работу во Всесоюзный институт авиационных материалов (ВИАМ), а я оставалась дома одна. Семилетняя девочка одна ходила в школу и по дороге дважды пересекала проезжую часть – в Лиховом и Большом Каретном переулках.

Антонина Григорьевна отмечала, что я была чрезвычайно дисциплинированным ребёнком. Однажды после родительского собрания в разговоре с моей мамой она сообщила, что я никогда не задерживаюсь в школе после уроков, даже по её, классного руководителя, просьбе, так как мама велела мне разогревать обед в определённое время. Холодильников у населения в то время ещё не было. Обед – суп и второе – стоял на полке между двумя дверями в тамбуре, и я разогревала его на газовой плите на кухне.

По окончании первого школьного года мама отправила меня в пионерский лагерь от ВИАМа, который находился на станции Катуар в Подмосковье. Я попала в младший отряд и после избрания меня председателем совета отряда утром на линейке отдавала рапорт старшему пионервожатому. Пионервожатой нашего отряда была Надя Гущина, а физруком – Миша. Надя научила меня венгерскому танцу, и я успешно выступила с его исполнением на концерте. Почему-то Надя называла этот танец «Венгерский Брамс», и я по своему неведению упорно повторяла это название ещё несколько лет, хотя осведомлённые люди и пытались мне внушить, что Брамс – это композитор, написавший музыку танца. Впоследствии с этим танцем я выступала и на других «площадках».

Уже в то время проявилась моя любовь к путешествиям, и однажды я отправилась в «поход», не предупредив об этом ни пионервожатую, ни кого-либо из детей. Вскоре меня начали искать, но в лагере меня, естественно, не нашли. Когда я вернулась, Миша весьма серьёзно поговорил со мной, и я узнала, что если буду продолжать вести себя подобным образом, то людям будет очень трудно иметь со мной дело.

Вместе со мной в лагере, но в старшем отряде, отдыхал Валера Жаров, сын маминой коллеги Татьяны Сергеевны. Я знаю, что у неё и моей мамы были уважительные и весьма доверительные отношения. Уже по окончании всех трёх лагерных смен мама, смеясь, поделилась со мной, что дома Валера вдохновенно рассказывал родителям о разных событиях в лагере и постоянно повторял моё имя: Аллочка Форштеллер. Родители Валеры – Татьяна Сергеевна и Аркадий Яковлевич – были замечательными людьми и относились ко мне с большим теплом.

Осенью 1946 года, когда я уже училась во втором классе, я уговорила маму отвести меня в музыкальную школу, поскольку мне очень хотелось играть на пианино. Мама не возражала, и вскоре мы предстали перед учительницей музыки. Она попросила меня спеть песенку «В лесу родилась ёлочка». Возможно, я произвела на неё благоприятное впечатление, поскольку после прослушивания она сказала, что приём в класс фортепьяно уже завершён, но она может принять меня в класс скрипки. Я не была готова к такому предложению и к тому же считала, что игра на скрипке требует бóльших музыкальных способностей, чем на пианино. Так что мечту научиться играть на пианино я оставила на будущее.

Весной 1947 года, когда я училась во втором классе, я познакомилась с Ларисой Тихомировой, тоже жившей в Лиховом переулке. В это время Лариса посещала Городской дом пионеров в переулке Стопани, где она занималась в балетной группе под руководством Елены Романовны Россе, детского педагога-хореографа, балетмейстера Ансамбля песни и пляски имени В. С. Локтева, заслуженного деятеля искусств РСФСР.

Лариса и привела меня в Городской дом пионеров. Я добиралась туда пешком по скверам Бульварного кольца. Путь был неблизкий, но я справлялась. Учебный год уже подходил к концу. Я занималась в группе не более полутора месяцев и, конечно, за столь короткое время не сумела освоить все те движения, которыми уже хорошо владели её участницы. После проведённого «экзамена» Елена Романовна оставила меня на второй год. Мне было неприятно получить такую оценку, поэтому осенью я больше не пришла в группу. Однако пусть весьма короткое, но очень полезное для меня время посещения Городского дома пионеров дало мне импульс для дальнейших занятий танцами, но уже в другом месте.

Летом я снова поехала в пионерский лагерь, и здесь меня настигла первая «любовь». Моим избранником был Валера Фролов, симпатичный парнишка, спевший на концерте песню военных лет неизвестного автора:

Слова этой песни сейчас можно найти в интернете, правда, несколько отредактированные. Валера пел так проникновенно, что не смог оставить меня равнодушной.

Но лето кончилось, и начался новый учебный год. Я пошла в третий класс. Мы начали изучать английский язык, который нам преподавала молоденькая учительница Майя Михайловна Спектор. Стройная, изящная, всегда элегантно одетая, она формировала наш эстетический вкус и, кроме преподавания английского, рассказывала нам о нормах этики. Мы все, без исключения, любили её.

К этому времени я загорелась идеей стать балериной и попросила маму повести меня на просмотр в балетную школу при Большом театре. На календаре значился месяц октябрь. Приём желающих учиться балету в школе при Большом театре был завершён, но члены комиссии всё же решили познакомиться со мной. Я думала, что мне предложат станцевать, однако члены комиссии ограничились небольшой беседой. Они рекомендовали мне не заниматься в танцевальном кружке, чтобы я не усвоила неправильные позиции и движения, но настоятельно посоветовали заниматься физкультурой и явиться на просмотр в следующем году в период приёма, а не после него.

Я была расстроена, но решила, что ждать следующего просмотра целый год – это слишком долгий срок. Поэтому я пошла в танцевальный кружок в районный дом пионеров на Петровке. Здесь я проявила себя вполне успешно. Однажды после относительно прохладной погоды зарядил дождь. Я пошла на занятия в валенках без галош и, естественно, промокла. После этого я заболела ангиной, которая дала серьёзное осложнение на сердце и голеностопный сустав. Боль в нём была такая сильная, что, когда мама пыталась слегка поправить одеяло, чтобы лучше укрыть меня, я громко вскрикивала.

Меня направили на лечение в детскую больницу в Щемиловском переулке, в которой я пролежала два с половиной месяца. Меня, как и других детей, остригли наголо, и я лишилась своих кос. Я была послушным ребёнком, поэтому успешно справилась с проблемами со своим здоровьем.