В годы, которые стали для шахраев эпохой Возобновления, асхаты, почти совершенно растратив наследие предков и даже забыв их имена, стали убеждать весь Белый Свет в существовании особой, только асхатам доступной духовности. Залогом и сущностью оной асхаты полагали рабское поклонение любой власти, даже самой отвратительной. При этом чем больше они говорили об этой мнимой 'духовности', тем более поражали они соседние народы своей вполне реальной жестокостью - причём жестокость свою они проявляли не по отношению к другим народам, что для Белого Света не редкость, а по отношению друг ко другу, усердствуя в том, чтобы обмануть соотечественника и поживиться его имуществом, не гнушаясь для этого никаким насилием. Говорят, что даже недоброй памяти царь Костей, не найдя сперва среди своих подданных подобных мерзавцев, некоторое время именно асхатских наёмников назначал командирами ужасной гвардии своей. От асхатов-то якобы и пошёл укоренившейся в этой гвардии обычай именовать командиров не человеческими именами, а разбойничьими кличками, ибо сами асхаты в эти годы стали использовать оные клички вместо имён, да и в обиходе своём предпочитали разбойничий жаргон, так что вскоре совершенно забыли отечественное наречье своё. Разбойничьи правила заняли у асхатов место закона, а разбойничья трусоватая доблесть - место подлинной доблести. Не удивительно потому, что асхаты год от года становились народом всё более малочисленным, ибо частью истребили друг друга, частью вымерли от скудности, частью смешались с варварами, а к тому же и в Великом переселении потеряли немалое число способнейших соотечественников своих. Поныне земли Асхатского государства год от года сокращаются, да и государством оно называется скорее по традиции, ибо территории эти не связаны между собою ни дорогами, ни законам, ни торговлей, ни каким бы то ни было иным действенным образом.
Для шахраев же новейшая история эпохи Возобновления открывается вступлением в Песчаный блок. Это решение было принято шахрайским Государственным советом вскоре после нападения на Шахристан Уч-Арамского калифа, который возжелал быстрой и лёгкой победой упрочить свои претензии на равенство с калифом Сулеймании. Шахраи же, за считанные недели удесятерив численность немногочисленной в мирные годы армии своей, не только уничтожили уч-арамское войско в Гиблом болоте, но и разрушили самый Уч-Арама и установили сюзеренитет над несчастным калифатом. Впрочем, сами шахраи избегали именовать уч-арамцев вассалами, а называли их союзниками и год от года всё более проникались осознанием выгод от управления окрестными народами. Шахраи дозволили Уч-Араму вступить в союз с караканцами и улюмцами, ибо Шахристан имел влияние на оба степных народа через собственное могущественное купечество. Убедившись на опыте уч-арамцев, что союз этот необременителен для хитрого народа и, более того, вполне управляем, шахраи и сами вступили в Песчаный блок, тем самым возглавив его. Ведь шахраи, много превосходя новых союзников уровнем развития, имели потребность в военной силе оных для защиты своего благосостояния; равно и дикие союзники шахраев, получая токмо из эмирата многое потребное к жизни своей, жаждали беспошлинной торговли с ним и готовы были обеспечивать безопасность путей, по которым к ним поступают превосходные шахрайские товары. Кроме того, вступлением в Песчаный блок эмиратцы избавили себя от докучливых попыток степняков устроить очередной набег, ведь ни караканцы, ни улюмцы отнюдь не вразумлялись неудачами предыдущих набегов.
Атака шахрайской тяжелой кавалерии. Реконструкция, сделанная на основании впечатления от виденных со стен Сарыни учений.
От этого торговля шахрайская получила ещё большие выгоды, а ремесленники и крестьяне - новые рынки сбыта для производимой ими продукции. Степняки, не склонные к ремеслам и хлебопашеству, и вправду нуждаются в большей части этих товаров, а потому нельзя сказать, что подчинение шахраям делает союзные с ними народы совершенно несчастными. Менее всего несчастными можно назвать сабрумаев, к которым с недавних пор шахраи относятся с трогательным, хотя и несколько надменным покровительством, которое мог бы оказывать успешный брат непутёвому. Не чуждаются шахраи и сабрумайской учености, в целом из всех народов Белого Света именно к сабрумайцам испытывая наибольшее расположение; некоторые утверждают, что именно настоятельное требование Шахрайского эмирата удерживает караканцев от опустошительных набегов на разделенные ныне междоусобием сабрумайские земли. Это кажется правдоподобным, особенно сейчас, когда с гибелью царя Костея шахраи были избавлены от конкуренции в деле влияния на степняков и власть свою над оными сделали безграничной. Не довольствуясь этим, шахраи стремятся к власти и над бхайпурскми княжествами, из которых в изобилии получают сырьё для собственного производства, для чего к сегодняшнему дню распространили своё влияние до самих бахйпурских Золотых гор.
До Ширин-Алтына мы ехали с графом вдвоём. 'Боярин с шахраем догонят нас в городе' - коротко пояснил он и после этого всю дорогу молчал, лишь по временам пускал своего коня в галоп вперед по дороге, а то и по полям, но потом возвращался обратно. Это было очень любезно с его стороны, ведь ни я, ни предназначенный для моего передвижения пони галопировать были не способны.
Добравшись до окраин главного шахрайского города, мы немедленно заселились в той гостинице, о которой граф условился с Нибельмесом. Ни шахрая, ни боярина там, конечно, ещё не было, а потому после краткого отдыха граф сразу направился в чайхану, расположившуюся прямо напротив входа в гостиницу, и велел мне следовать за ним.
В чайхане, представлявшей собой относительно небольшую залу в сулейманском стиле с расставленными вокруг невысокого помоста столиками, Пётр Семёнович не глядя занял первое попавшееся место и в довольно резких выражениях велел подоспевшему по его знаку половому подать лёгкий ужин с большим количеством вина. Приказание Его светлости было незамедлительно выполнено, причём для вина, к немалому моему смущению, подали два кубка, и граф, не притронувшись к еде, быстро наполнил их чем-то креплёным и вамаясьским. Незаметно для моего сотрапезника я постарался приложить усилия к тому, чтобы превратить сию восточную сливянку если не в милый моему сердцу чай, то хотя бы в сносный моему организму компот - и вовремя, ибо граф, опорожнив свой кубок, немедленно снова наполнил наши сосуды вином.
Против моего ожидания, Рассобачинский по мере уничтожения вина не веселел, а всё более мрачнел, напиваясь методично и молча. Наконец, после очередного кубка, плотину его невозмутимости прорвало, и он сперва скупо, а потом всё более словоохотливо и витиевато стал описывать мне причину своих терзаний.
Причина сия, к моему немалому изумлению, обнаружилась в прекрасном и роковом лице недавней нашей знакомой, эмира Шахристана. Она отнюдь не уклонялась от встреч с графом и не только не пресекала, но и всячески поощряла его внимание. Оказывается, за время моих скромных изысканий в библиотеке лукоморско-шахрайские отношения усилиями сих двоих продвинулись далеко вперёд и могли бы даже стать примером гармонии, если бы при каждой из частых встреч граф не пытался говорить всё более о поэзии и романтике, а Пахлава-апа - о торговле и договорах.
- А я ей цветы дарил. Стихи вот, в пень их заверни, писать сдуру стал... - не прекращал сокрушаться граф. - Хотя какие это стихи? Так, баловство одно, перевод бумаги.
К моему деликатному предложению оценить качество стихов граф отнёсся на удивление равнодушно: несколько мгновений подумал, пожал плечами и протянул мне запечатанный конверт. В ответ на мой вопросительный взгляд он сам молча сломал печать и жестом дозволил мне прочитать то, что под печатью скрывалось.
