Пьеро. Не понимаю, как можно иначе обращаться со сбродом художников, с этими буффонами.
Джованни. Ну знаешь ли, ты не прав. В каждом художнике, может, и есть нечто от шута, от сброда, но есть и что-то кроме, потому что каждый из них еще вроде властителя, указующего вкусу толпы новые пути и создающего новые, так сказать, увеселительные ценности…
Пьеро. Ну конечно! Величественные властители! Этот Альдобрандино…
Джованни. Да-да, этот Альдобрандино! Честно признаюсь тебе, что общение с ему подобными мне милее всего. Гуманисты — краснобаи и безбожники, поэты в большинстве своем жалки и спесивы, а вот художники по мне. Они учены, но не скучны, красиво одеваются и обладают чувством юмора, безыскусностью и глубоко порядочны. А какая подвижность духа, какая свобода фантазии! Мессер Пульчи, ей-ей, с ними не сравнится. Ты не успеешь перебрать четки, как этот Альдобрандино расправится с тремя великанами, изольет потоки кровавого дождя и, чихнув, исторгнет чудище, ни секунды не сомневаясь в правдивости своей болтовни…
Пьеро. Ну, ради Бога, веселись в свое удовольствие. Но мне нужно поговорить с тобой наедине, поэтому я и позволил себе столь дерзко послать твоих друзей к черту.
Джованни. Ты хочешь со мной поговорить? Денег у меня нет, Пьеро!
Пьеро. Не ври! У тебя всегда есть деньги.
Джованни. Клянусь Кровью Христовой, у меня были крупные расходы… На музыкальные инструменты, на карлика-мавра — забавнейшее порождение земного шара. Хочешь посмотреть? Пойдем, я тебе покажу! Чего тут пустословить про деньги…
Пьеро. Мне они нужны. Ссуди меня ненадолго.
Джованни. Не могу, Пьеро, никак не могу. То немногое, что у меня осталось, я вынужден удержать.
Пьеро. Ваше высокопреосвященство, вероятно, копит на sede vacante[60]? Но ваш черед еще не настал, светлейший иерарх. Вы не перегоните Родриго Борджиа. Говорят, он посылает кардиналам, которых не успел отравить, груженных золотом лошаков, дабы таким образом расположить к себе Святой Дух. Вашей светлости придется потерпеть.
Джованни. Что ты такое плетешь, Пьеро! Разумеется, мне придется потерпеть. Мне едва исполнилось семнадцать. Кстати, сейчас все только и говорят что об усилении симонии, я бы хотел обсудить с тобой этот предмет…
Пьеро. Значит, так, мне нужно сто дукатов, чтоб купить лошадь, на которой я собираюсь появиться на ближайшем турнире во второй день Пасхи…
Джованни. Сто дукатов! Ты неразумен! Лошадь! У тебя такое множество лошадей! И эти твои нелепые турниры! Что ты на них так помешался? Несутся друг на друга, делают друг другу больно, и ни единого проблеска ума. Ты когда-нибудь читал, чтобы Сципион или Цезарь дрались на турнирах? Какая опасная глупость! Вот Петрарка…
Пьеро. Да плевать мне на твоего Петрарку! Нужны мне предписания какого-то нытика-рифмоплета касательно рыцарского, элегантного образа жизни. Прошли те времена, когда князья Италии и Европы видели в нас лавочников и менял; они прошли, когда мы научились носить доспехи и владеть копьем. Мы не должны отставать от других дворов, а что такое двор без турниров? Одним словом, ты ссудишь меня сотней дукатов или нет?
Джованни. Нет, Пьеро, ничего не выйдет. Не обижайся, но давать тебе деньги — все равно что лить воду в бочку Данаид. Ты все проматываешь с собутыльниками и тучными телицами…
Пьеро. С кем? Тучными телицами?
Джованни. Ну так сейчас говорят во Флоренции. Похоже, ты не на высоте, что касается модных словечек. А кроме того, так опутан ростовщиками, что не можешь потратить ни одного флорина, который не обошелся бы тебе в конечном счете в восемь лир. Чем все это кончится, хотелось бы мне знать. Времена и без того довольно скверные. Воробьи чирикают на крышах, что со смерти деда дела наши катятся под гору. Поговаривают, банки наши в Лионе и Брюгге на пороге краха. Шепчутся, будто банк со вкладами горожан на приданое дочерям вынужден был уменьшить выплаты, а все из-за того, что отец потратил большую часть денег на праздники и произведения искусства. У многих на него за это зуб…
Пьеро. Зуб! Кто смеет ворчать? Партии развеяны по ветру, упорным приходится довольствоваться заточением или изгнанием. Правим мы. Сегодня Лоренцо, а завтра-послезавтра я. И тогда, поверь мне, торгашам придет конец. Банки разоряются? И шут с ними. Я им еще такого пинка дам, что они вообще испустят дух. Все дело в земельных владениях. Нам нужно больше земель. Мы князья. Карл Французский назвал нашего отца своим любезным родичем — меня он назовет братом. Дай только взойти на трон! Дай мне только взойти на трон! Ни одного закона не останется, который давал бы народу хоть тень права и хотя бы для видимости ограничивал нашу волю. Кроме нас не будет больше ни одного благородного сословия. Конфискации! Смертные казни!.. Лоренцо недостаточно решительно пользовался этими средствами. А еще малодушно отказался от мысли укрепить наше положение вполне заслуженным титулом. Я не хочу быть первым гражданином Флоренции; меня должны называть великим герцогом, королем Тосканы!
Джованни. Ах, ваша светлость, ваше величество, вы хвастун. И то, что ты там нацедил, и есть вся твоя политика? Ты так уверен, что, когда отец — да продлит Господь его дни — все-таки скончается, мадонна Фьоренца возьмет тебя господином и любовником? Нет слов, ты прекрасно разбираешься в любовных упражнениях и блудодействах, но твоя осведомленность в делах общественных хромает. Тебе известно, что против тебя проповедует брат Джироламо? Что народ терпеть тебя не может? Что стену дворца украшает написанный на тебя сонет-эпиграмма?..
Пьеро. Послушай, дружок, мой тебе совет, не зли меня! Дай сотню дукатов, которые так мне нужны, и оставь свои политические наставления при себе!
Джованни. Нет, Пьеро, я с удовольствием дам тебе свое благословение, бери его, милый брат, вот оно. Но денег больше одалживать не стану. Finis[61], подпись, печать.
Пьеро. Лошак! Содомит! Рукоположенная морская свинина! Что мне, собственно, мешает дать тебе оплеуху, обезьяна ты в пурпуре?..
Джованни. Решительно ничего не мешает, поскольку ты непорядочен и подл. И потому я ухожу, избавляя себя от моей грубости. Ты найдешь меня у отца, если решишь поискать, чтобы попросить прощения. Будь здоров. (Уходит по центральной дорожке.)
Пьеро. Иди! Убирайся, тряпка! Кардинальская шапка в мокрых пеленках! Сдался ты мне! Скоро я сяду на трон, и тогда мир, скрипя зубами и ликуя, увидит князя! Колесница… Колесница… Башни на колесах… Сверкающие пурпурные волны, столпотворение одержимой праздничным безумием черни в пыли, меж ковров, под навесами… Покачивающие копьями юноши на брыкающихся, испускающих ржание конях… Летающие гении рассыпают розы… Сципион, Ганнибал, толпа олимпийцев — они спустились для восславления, они плывут в триумфе Пьеро Божественного… А на позолоченной колеснице высотой с дом — я! Я! У ног вращается земной шар, на челе лавры Цезаря, а в объятиях она… моя женщина, моя наложница, моя порозовевшая от счастья рабыня… Фьоренца… Ах!.. Ах!.. Вы здесь, мадонна?..
8
Фьора появляется с правой боковой тропинки и останавливается на центральной дорожке, сложив руки на выступающем животе, откинув голову и опустив глаза, покойно симметричная, молчаливой, загадочной красоты.
Пьеро (идет к ней). Это вы, мадонна?
Фьора. Вы видите меня во плоти, высокородный государь.
Пьеро. Я не предполагал, что вы здесь. Меня занимали некоторые мысли.
Фьора. Мысли?
Пьеро. И все же должен вам сказать, я рад, встретить вас — для меня невыразимое удовольствие.
Фьора. Прошу вас, пощадите. Я женщина, а подобные речи в устах Пьеро Всепрекраснейшего смутят любую женщину…
