— Да, любезнейшая, блистательная, милостивая госпожа, — обращается он к ней, подняв бокал, — если я веду жизнь старого сыча, так это только потому, что не нашел такой женщины, как вы, и если мне суждено когда-нибудь вступить в брак, то несомненно одно: моя жена должна быть в точности похожа на вас!

Затем он обращается к Эрнсту Беккеру и просит позволения еще раз сказать ему, что тот уже слышал многократно: как мы все ему завидуем, поздравляем, каким счастливцем почитаем. Затем гость приглашает присутствующих присоединиться к здравице в честь благословенных хозяев — господина и госпожи Беккер.

Раздается „ура“, все вскакивают с мест, все желают протиснуться к чествуемой паре чокнуться. И вдруг все затихает, так как встает Беккер, директор Беккер, мертвенно-бледный.

Он бледен, лишь глаза у него красные. С трепетной торжественностью он начинает говорить.

Он должен — вырывается у него из вздымающейся груди, — он должен наконец сказать! Должен наконец сбросить бремя правды, которое так долго носил один! Наконец открыть нам, ослепленным, одураченным, глаза на идол, обладание которым является предметом такой зависти с нашей стороны! Гости, не веря своим ушам, вытаращив глаза, окаменев, кто сидя, кто стоя замирают вокруг красиво сервированного стола, а человек этот в ужасном припадке рисует картину своего брака — ада, а не брака…

Эта женщина — вон та, — как же она фальшива, как лжива и зверски жестока. Как безлюбовна и отвратительно пуста. Как целыми днями, опустившаяся, неряшливая, ленивая, валяется на диване, чтобы лишь вечером, при искусственном освещении, пробудиться к лицемерной жизни. Как ее единственное занятие днем — чудовищно изощренные истязания кошки. Как она своими злобными капризами до смерти замучила его самого. Как бессовестно она его обманывает, наставляя рога со слугами, подмастерьями, приходящими к их дверям нищими. Как еще прежде того она затянула его в зев своей испорченности, унизила, запятнала, отравила. Как он все это терпел, терпел ради любви, которую некогда испытывал к этому жулью — ведь она всего лишь несчастна и достойна бесконечной жалости. Но как он в конечном счете устал от зависти, поздравлений, славословий и наконец — наконец! — должен выговориться.

— Да хоть бы помылась наконец! — восклицает он. — Но она слишком ленива! Она же грязная под своим кружевным бельем!

Двое мужчин вывели его. Гости разошлись.

Несколько дней спустя Беккер, очевидно, по договоренности с супругой, отправился в нервную клинику. Но он был совершенно здоров, просто доведен до крайности.

Позже Беккеры переехали в другой город».

Перевод Е. Шукшиной

Что-нибудь рассказать? Но я ничего не знаю. Ну хорошо, так и быть, что-нибудь расскажу.

Как-то раз, уже года два назад, я пережил крушение на железной дороге — все подробности ясно стоят у меня перед глазами.

Ничего сногсшибательного, ничего такого, чтобы всмятку, «неопознанные тела» и тому подобное, — нет. Но все-таки самое настоящее крушение, все, как полагается, да к тому же в ночную пору. Не каждому довелось такое испытать, и потому я хотел бы поведать эту историю.

Я тогда ехал в Дрезден по приглашению литературных меценатов. То есть поездка по части искусства, изящества, из тех, что я время от времени охотно предпринимаю. Ты что-то такое представляешь, выступаешь, стоишь перед ликующей толпой; ты недаром подданный Вильгельма II. Кроме того, Дрезден красив (особенно Цвингер), и мне хотелось затем на полторы-две недели подняться в «Белый Олень», дабы несколько себя понежить, а ежели вследствие «аппликаций» снизойдет дух, то и поработать. С означенной целью я положил в самый низ чемодана рукопись вместе со всеми своими заметками — солидный манускрипт, обернутый в коричневую упаковочную бумагу и перевязанный прочным шпагатом национальных баварских цветов.

Я люблю путешествовать с комфортом, особенно когда мне это оплачивают. Следственно, я выбрал спальный вагон и, раздобыв за день купе первого класса, устроился, словно у Христа за пазухой. Несмотря на это, меня, как всегда в подобных случаях, лихорадило, поскольку отъезд, как ни крути, событие, и никогда мне в транспортных делах не стать тертым калачом. Мне довольно хорошо известно, что, как правило, ночной дрезденский поезд каждый вечер отправляется с Центрального вокзала Мюнхена и каждое утро прибывает в Дрезден. Но когда на этом поезде еду я сам, увязывая свою высокозначимую судьбу с таковой поезда, то это все-таки дело нешуточное. Я не могу тогда избавиться от мысли, что он едет только сегодня и только ради меня, и это неблагоразумное заблуждение, естественно, имеет следствием тихое, глубинное возбуждение, покидающее меня, лишь когда все предотъездные хлопоты — уложить чемодан, добраться на груженой пролетке до вокзала, прибыть на оный, сдать багаж — остаются позади, я наконец-то усаживаюсь и обретаю чувство защищенности. Тут, пожалуй, наступает благотворное утомление, дух обращается к грядущим событиям, за арками стеклянного свода открываются неведомые дали, и душой овладевает радостное ожидание.

Не иначе было и на этот раз. Я щедро вознаградил носильщика ручной клади — он даже стянул шапку и пожелал мне счастливого пути — и с вечерней сигарой встал у окна в коридоре спального вагона, чтобы понаблюдать за сутолокой на перроне. Там шипело, крутилось, торопилось, прощалось, раздавались напевные выкрики продавцов газет и прохладительных напитков, и поверх всего в тумане октябрьского вечера пылали большие электрические луны. Двое кряжистых служащих толкали тележку с наваленными чемоданами вдоль перрона вперед, к багажному вагону. По некоторым памятным приметам я узнал свой. Вон он, там, один среди множества, а на дне его покоится бесценный манускрипт. Да нет, чего волноваться, подумал я, он в надежных руках! Посмотреть только на этого проводника в кожаной портупее, с огромными вахмистерскими усами и бдительным взглядом увальня. Посмотреть, как он накинулся на пожилую женщину в черной поношенной мантилье, только потому что она чуть было не села во второй класс. Это государство, отец наш родной, сила и безопасность. Вступать с ним в контакт особого желания ни у кого нет, оно строго, пожалуй, даже грубо, но на него можно, можно положиться, и чемодан твой — что в лоне Авраамовом.

По перрону прогуливается господин в гамашах, желтом осеннем пальто и с собакой на поводке. Никогда я не видел более красивой собачки. Приземистый дог, лоснящийся, мускулистый, в черных пятнах — холеный и смешной не хуже тех собак, что порой видишь в цирке, что веселят публику, изо всех сил своего мелкого тельца гоняя по манежу. На собаке серебристый ошейник, а поводок, на котором ее ведут, из разноцветной плетеной кожи. Что ничуть не удивительно, если принять во внимание хозяина, господина в гамашах, несомненно, самого благородного происхождения. В глазу монокль, заостряющий, но не искажающий лицо, а усы строптиво топорщатся, что придает уголкам рта и подбородку презрительное, волевое выражение. Он обращает вопрос к грозно-воинственного вида проводнику, и этот простой человек, ясно чувствующий, с кем имеет дело, отвечает, приложив руку к козырьку фуражки. И господин, довольный впечатлением, произведенным его персоной, идет дальше. Он уверенно шагает в своих гамашах, лик его холоден, он цепко схватывает взглядом людей и предметы. Вокзальная лихорадка его ничуть не затрагивает, это очевидно; для него нечто столь обыденное, как отъезд, никакое не событие. Он в жизни, как у себя дома, не испытывает боязни перед ее учреждениями, властями, он сам имеет отношение к этим властям, словом — господин. Не могу на него наглядеться.

Решив, что пора, он садится в вагон (проводник как раз повернулся спиной), проходит позади меня по коридору и, толкнув, «извините» не говорит. Ах, какой господин! Но все это ничто по сравнению с дальнейшим: не моргнув глазом господин берет в спальное отделение собаку! Это скорее всего запрещено. Попробуй-ка я взять в спальный вагон собаку. Он же в силу своих господских прав в жизни делает это и задвигает дверь.