Что касается характера Миндерникеля, судить о нем крайне сложно; следующее происшествие вроде бы говорит в его пользу. Когда этот странный человек однажды вышел из дома и за ним, как обычно, с хохотом и насмешливыми возгласами потянулась кучка детей, один мальчишка лет десяти споткнулся о ногу другого и с такой силой грянулся об асфальт, что у него из носа и со лба потекла кровь, и он заплакал, не делая попытки подняться. Тобиас тут же развернулся, быстро подошел к упавшему наклонился и нежным, дрожащим голосом начал его жалеть.

— Бедное дитя, — говорил он, — тебе больно? У тебя идет кровь! Смотрите, у него кровь! Да-да, на лбу кровь… Лежит тут, такой несчастный! Правда, ему так больно, что он плачет, бедный ребенок! Как мне тебя жаль! Ты сам виноват, но я повяжу тебе свой носовой платок… Вот так! А теперь держись за меня, я тебя подниму…

И с этими словами он действительно обмотал мальчишке голову носовым платком, осторожно поставил его на ноги и пошел дальше. Но походка, лицо Тобиаса в этот момент производили совершенно иное впечатление, нежели обычно. Он шагал твердо и прямо, грудь под узким сюртуком высоко вздымалась; расширившиеся, заблестевшие глаза уверенно смотрели на людей и предметы, а вокруг рта залегла складка болезненного счастья…

Данное происшествие имело следствием то, что насмешливости у обитателей Серой улицы поначалу несколько поубавилось. Однако через какое-то время его изумившее всех поведение забылось, и множество здоровых, веселых, жестоких глоток снова кричало вслед сгорбленному шаткому человеку: «Хо-хо, Тобиас!»

Как-то солнечным утром, часов в одиннадцать Миндерникель вышел из дома и через весь город направился к холму Жаворонков, этому протяженному отрогу, в послеобеденные часы образующему изысканнейшую эспланаду города, но где в замечательную весеннюю погоду, каковая и установилась, экипажи и гуляющие собираются также и в утренние часы. Под деревом на широкой главной аллее стоял человек, держа на поводке щенка охотничьей породы с очевидным намерением его продать; это был маленький желтоватый мускулистый щенок около четырех месяцев от роду с черным пятном вокруг глаза и одним черным ухом.

Заметив это с расстояния шагов в десять, Тобиас остановился и несколько раз провел рукой по подбородку, задумчиво глядя то на продавца, то на бойко виляющего хвостом пса. После чего, прижав рукоятку трости к губам, снова двинулся вперед, трижды обошел дерево, к которому прислонился человек, затем приблизился к нему и, не отводя взгляда от щенка, тихо, торопливо спросил:

— Сколько стоит эта собака?

— Десять марок, — ответил человек.

Тобиас с минуту помолчал и нерешительно переспросил:

— Десять марок?

— Да, — сказал человек.

Тогда Тобиас вытащил из кармана кожаный кошелек, вынул оттуда банкноту в пять марок и две монеты в три и две марки, быстро вручил деньги продавцу, перехватил поводок и, сгорбившись, робко осматриваясь на наблюдающих за покупкой и посмеивающихся людей, торопливо потянул за собой поскуливающего и сопротивляющегося пса. Тот артачился всю дорогу, упирался передними лапами в землю и бросал на нового хозяина вопросительно-робкие взгляды; Тобиас, однако, молча, энергично тянул поводок и благополучно добрался через весь город до дома.

Когда Тобиас Миндерникель появился с собакой на Серой улице, местная молодежь подняла невероятный гам, но он взял щенка на руки, прикрыл собой, под издевки, смех, дерганье за сюртук торопливо прошел по улице и поднялся по лестнице к себе в комнату. Здесь он опустил беспрерывно поскуливающего пса на пол, благодушно погладил его и снисходительно сказал:

— Ну будет, будет, чего ты боишься, песик, это ни к чему.

После чего вынул из ящика комода тарелку с вареным мясом и картошкой и часть бросил псу; жалобный скулеж прекратился, и, чавкая и виляя хвостом, щенок тут же все съел.

— Кстати, зваться ты будешь Исавом, — сказал Тобиас, — ты меня понимаешь? Исавом. Тебе легко будет запомнить это сочетание звуков. — И, указав себе под ноги, приказал: — Исав!

Собака, возможно, ожидая, что ей еще что-нибудь дадут, в самом деле подбежала к нему, и Тобиас, одобрительно похлопав ее по боку, сказал:

— Вот так, дружок, молодец, хвалю.

Затем отошел на пару шагов, указал на пол и опять приказал:

— Исав!

И пес, совсем развеселившись, снова подскочил и лизнул хозяину ботинок.

Это упражнение Тобиас с неослабевающей радостью от приказания и его исполнения повторил раз двенадцать, если не четырнадцать; наконец собака, кажется, устала, кажется, ей захотелось передохнуть, заняться пищеварением, и она легла на пол, сведя перед собой длинные, изящные передние лапы в элегантной, умной позе охотничьей собаки.

— Еще! — сказал Тобиас. — Исав!

Но Исав отвернулся и не двинулся с места.

— Исав! — повелительно повысил голос Тобиас. — Ты должен подойти, хоть и устал!

Но Исав, положив голову на лапы, вовсе не собирался никуда подходить.

— Послушай, — сказал Тобиас, и в тоне его прозвучала тихая, страшная угроза, — иди сюда, или ты узнаешь, что глупо меня злить!

Только пес лишь чуть повел хвостом.

Тогда Миндерникеля охватил несоразмерный, безмерный, безумный гнев. Он схватил черную трость, поднял Исава за шкирку и стал бить повизгивающее животное, вне себя от закипевшего бешенства, страшно шипя и то и дело повторяя:

— Ну что, будешь слушаться? Попробуй только еще меня не послушаться!

Наконец отбросил трость, опустил поскуливающую собаку на пол и, заложив руки за спину, принялся, глубоко дыша, длинными шагами выхаживать перед ним взад-вперед, бросая на Исава гордые, гневные взгляды. Совершив этот променад, он остановился перед щенком, который лежал на спине и умоляюще водил по воздуху передними лапами, скрестил руки на груди и заговорил с ужасающим холодом и твердостью во взгляде и голосе, подобно Наполеону, идущему к войску, что потеряло в сражении знамя:

— Как ты себя ведешь, позволь спросить?

И пес, счастливый уже оттого, что к нему подошли, подполз поближе, начал ластиться к ноге хозяина, просительно устремив на него блестящие глаза.

Тобиас довольно долго рассматривал униженное существо молча, сверху вниз, затем, однако, почувствовав у ноги трогательное тепло его тела, поднял Исава.

— Ладно, пожалею тебя, — сказал он.

Но когда добрый зверь принялся лизать ему лицо, настроение Миндерникеля внезапно дало крен в сторону полной растроганности и печали. Болезненно-любовно он прижал к себе собаку, глаза его наполнились слезами, и, не закончив фразы, он несколько раз глухо повторил:

— Понимаешь, ты у меня один-единственный… один-единственный…

Затем бережно уложил Исава на диван, уселся рядом, оперся подбородком об руку и устремил на него нежный, умиротворенный взгляд.

Теперь Тобиас Миндерникель еще реже выходил из дома, так как не имел желания показываться с Исавом на людях. Все внимание он посвящал собаке, да что там, с утра до вечера только и делал, что кормил ее, протирал глаза, отдавал приказы, ругал и самым человеческим образом разговаривал. Правда, Исав не всегда вел себя к его удовольствию. Когда пес лежал возле хозяина на диване, глядя на него меланхоличным, сонным от недостатка воздуха взглядом, Тобиас бывал удовлетворен всецело, он принимал умиротворенную, самодовольную позу, сочувственно гладил Исава по спине и говорил:

— Ну, что ты на меня смотришь с таким страданием, мой бедный друг? Да-да, мир печален, вот и ты это понимаешь, хоть и молод…

Когда же зверь, ополоумев от желания поиграть и поохотиться, носился по комнате, возился с тапком, запрыгивал на стулья, с невероятной резвостью кувыркался, Тобиас беспомощным, неодобрительным, неуверенным взглядом, с уродливой, раздосадованной улыбкой, с расстояния следил за его движениями, наконец резко подзывал и выговаривал:

— Будет шалить. Чего ты разбуянился?

Один раз случилось даже так, что Исав исчез и, сбежав вниз по лестнице, выскочил на улицу, где тут же принялся гоняться за кошкой, подъедать конский навоз и вне себя от счастья скакать за детьми. Когда же под рукоплескания и смех половины улицы с искаженным от боли лицом появился Тобиас, произошло печальное, а именно: пес длинными прыжками удрал от хозяина… В тот день Тобиас бил его долго, ожесточенно.