Они снова обождали, пока схлынет толпа, и заняли кресла в последнюю секунду. Ураганный ветер, стремительный бег туч, язычески искаженный клич. Восемь дам, по виду явно невысокого положения, изображали на скалистой сцене девическое хохочущее буйство. Страх Брюнхильды пугающе перерос в веселость. Жутко приблизившись, гнев Вотана разметал сестер, обрушился на одну Брюнхильду, едва не сокрушив ее, перегорел и медленно, медленно утишился до кротости и печали. Дело подошло к концу. Открылся величественный вид, возвышенный замысел. Во всем дышала эпическая торжественность. Брюнхильда уснула; бог поднялся и исчез за скалами. Взмывая и рассеиваясь, вокруг помоста полыхали плотные огни. В искрах и красном дыму, в кольце извивов, изгибов, изломов опьяняющего звона и колыбельной огня, на моховом ложе под кольчугой и щитом лежала распростертая валькирия. Однако в утробе женщины, спасти которую у нее было время, упорно вызревал ненавидимый, непочтительный, богоизбранный род, в котором близнецы слили свою скорбь и страдание на пути к столь свободному блаженству…

Когда Зигмунд и Зиглинда вышли из ложи, у дверей с их верхней одеждой стоял Венделин — великан в своем желтом пальто. Следом за изящными, тепло укутанными, темными, странными существами он, этот огромный раб, спустился по лестнице.

Экипаж стоял наготове. Обе высокие, благородные, лоснящиеся и так похожие одна на другую лошади неподвижно застыли на стройных ногах в тумане зимней ночи, лишь изредка горделиво поводя головами. Близнецов приняло небольшое, прогретое, нежно-шелково-обитое пространство. За ними захлопнулась подножка. Еще мгновение, еще малость секунды экипаж стоял, тихонько покачнувшись, когда Венделин умело, плавно взмыл к кучеру. Затем мягкое стремительное скольжение вперед, и портал театра остался позади.

И снова это бесшумное вращение скорости под четкий такт спорых лошадиных копыт, снова ласковые, пружинистые переносы через неровности земли, нежная защищенность от шумной жизни вокруг. Они молчали, отключенные от повседневности, еще словно в своих бархатных креслах напротив сцены, будто еще в той атмосфере. Их не достигало ничего, что отторгло бы от бешеного, бурлящего, переполненного мира, воздействовавшего волшебными средствами, тянувшего к себе и в себя… Они не сразу осознали, почему экипаж остановился, решив, что возникло какое-то препятствие на дороге. Но затормозили уже возле родительского дома, и на подножке появился Венделин.

Смотритель дома пришел из своей квартиры открыть им ворота.

— Господин и госпожа Ааренхольд вернулись? — спросил его Зигмунд, глядя мимо головы смотрителя и морща лицо, как человек, глаза которому слепит солнце…

Нет, они еще не вернулись с ужина у Эрлангеров. Не было дома и Кунца. Мерит также ушла неизвестно куда, так как, в общем, жила сама по себе.

В холле первого этажа они скинули верхнюю одежду и поднялись по лестнице, пройдя через площадку второго этажа в столовую. Жутковато огромная, она замерла в сумеречной роскоши. Только над накрытым столом с другого конца горела люстра, и ждал Флориан. Быстро, бесшумно они прошли по выложенной коврами шири. Когда садились, Флориан пододвинул им стулья. Затем взмах руки Зигмунда дал понять, что в нем не нуждаются.

На столе стояло блюдо с сандвичами, многоярусная ваза с фруктами, графин красного вина. На огромном серебряном чайном подносе, в окружении необходимых принадлежностей гудел электричеством подогреваемый чайник.

Зигмунд съел булочку с икрой и торопливо отпил вина, сумрачно рдевшего в нежном бокале. Раздраженно заметил, что икра не сочетается с красным вином. Резкими, отмеренными движениями вынул из серебряного портсигара сигарету и, откинувшись, руки в карманах брюк, принялся курить, с искривившимся лицом перекатывая сигарету из одного угла рта в другой. Щеки под выступающими скулами снова потемнели от щетины. Брови образовали на переносице две черные складки.

Зиглинда приготовила себе чай, добавив в него глоток бургундского. Ее губы плотно, мягко обхватили тоненький край чашки, и пока она пила, большие, влажно-черные глаза смотрели на Зигмунда.

Она поставила чашку и темной, милой, экзотической головой оперлась на узкую красноватую руку. Ее глаза неотрывно смотрели на него так многозначительно, с таким настойчивым, плавным красноречием, что сказанное ею в действительности показалось сравнительно с этим меньше, чем ничем.

— Ты разве не хочешь больше есть, Гиги?

— Поскольку я закурил, — ответил тот, — едва ли уместно предположение, что я намерен еще что-либо съесть.

— Но ты после чая ничего не ел, кроме конфет. Хотя бы персик…

Он пожал плечами, перекатив их под фраком, как своенравный ребенок.

— Ну, это скучно. Я наверх. Мои наилучшие пожелания.

Он допил вино, отбросил салфетку, встал и досадливо вихляющими шагами исчез в полумраке залы — во рту сигарета, руки в карманах брюк.

Он прошел к себе в спальню и включил свет — немного, всего две-три лампочки из образующих на потолке широкий круг, дал им разгореться, затем встал неподвижно, неуверенно раздумывая, что предпринять. Расставание с Зиглиндой было не из окончательных. Так они обычно не прощались на ночь. Она еще придет, это несомненно. Он скинул фрак, надел отороченную мехом домашнюю куртку и достал очередную сигарету. Затем вытянулся в шезлонге, сел, попробовал устроиться на боку, уткнувшись щекой в шелковую подушку, снова бросился на спину и какое-то время, подложив руки под голову, лежал так.

Тонкий терпкий аромат табака мешался с запахами косметики, мыл, ароматической воды. Зигмунд вдыхал плывшие в тепловато-прогретом воздухе комнаты благовония, он их осознавал и находил слаще обычного. Закрыв глаза, он отдался им, как человек строгой и чрезвычайной судьбы, болезненно радующийся некоторому блаженству и нежному счастью чувств…

Вдруг он поднялся, отбросил сигарету и подошел к белому шкафу, в три секции которого были вмонтированы огромные зеркала. Встал перед центральным — вплотную, глаза в глаза с самим собой — и всмотрелся в свое лицо. Тщательно, с любопытством он выверил каждую черту, открыл обе дверцы шкафа и, стоя посреди трех зеркал, осмотрел себя в профиль. Он стоял долго и сверял приметы своей крови — чуть расплющенный нос, полные, смыкающиеся губы, выступающие скулы, густые, черные, курчавые, силой зачесанные на пробор волосы, которые начинали расти низко на висках, и сами глаза под сильными сросшимися бровями — эти большие, черные, влажно-блестящие глаза, которым он позволил глядеть жалобно, с усталым страданием.

Позади себя Зигмунд заметил в зеркале шкуру белого медведя, вытянувшую перед кроватью лапы. Он развернулся, трагически шаркая, подошел и, секунду помедлив, улегся на нее вдоль, поместив голову на руку.

Какое-то время лежал совсем без движения, затем облокотился, положил щеку на узкую красноватую руку и замер, погруженный в свое зеркальное отражение там, на шкафу. Раздался стук. Он вздрогнул, покраснел, хотел встать. Но затем опустился и снова молча уронил голову на вытянутую руку

Вошла Зиглинда. Глаза ее поискали в комнате близнеца и нашли не сразу. Наконец она увидела его на медвежьей шкуре и пришла в ужас.

— Гиги… Что ты там делаешь?.. Тебе плохо? — Она подбежала, склонилась и, гладя лоб, волосы, еще раз спросила: — Ты ведь не заболел?

Он покачал головой, глядя на нее снизу, лежа на своей руке, под ее рукой.

Наполовину переодевшись ко сну, в домашних туфлях, она пришла из спальни, что располагалась напротив в коридоре. Распущенные волосы спадали на распахнутую белую накидку для укладки. Под кружевами лифа Зигмунд увидел маленькие груди цвета набежавшей морской пены.

— Ты был такой злой, — сказала она, — так противно ушел. Я вообще не хотела больше заходить. Но потом все-таки зашла, потому что мы плохо пожелали друг другу спокойной ночи, там…

— Я ждал тебя, — сказал он.

Неудобно склонившись над ним, она поморщилась от боли, от чего чрезвычайно проступили физиогномические особенности ее породы.