После той встречи Элеонора часто искала глазами графиню на светских мероприятиях, но наблюдала ее всегда только на расстоянии. И всегда с лордом Даксбери – бдительным стражем – поблизости.

Если не считать этих нескольких романов, раскопанных в библиотеке отца, то воспитание и образование Элеоноры сводилось, в основном, к нравоучениям и назиданиям – об обязанностях женщины вести домашнее хозяйство, быть хорошей женой и матерью. Ну, и редкому прочтению литературы для получения общих знаний – типа «Истории Англии» Оливера Голдсмита. И, конечно же, она проштудировала справочник дворянства «Дебретт» с подробной информацией о каждом титулованном аристократе в Англии – сначала в поисках мужа, а потом для того, чтобы достойно общаться с пэрами и лордами, с которыми нужно было поддерживать отношения Сесилу.

Свободы выбирать книги по своему усмотрению у Элеоноры никогда не было. Ни при жизни с родителями (ее отец был состоятельным виконтом с безупречной репутацией), ни в браке.

– Служанка леди Даксбери, принесшая это послание, рассказала мне, о чем ей говорила графиня. – Голос Беннетты прозвучал чуть громче шепота: у стен есть и уши, и глаза. – Возможно, это поможет вам продержаться до июня.

До июня… Да, июнь…

Это простое, короткое, двусложное слово стало для Элеоноры мантрой, напоминанией о предстоящей временной передышке. В июне ее муж должен был отправиться в Перу – бесценное предприятие для них обоих. Для Сесила Перу был источником богатства: именно там он начал сколачивать свое состояние на помете заморских птиц, применявшемся для удобрения и повышения плодородия английских почв. А Элеоноре отбытие мужа сулило некоторое послабление контроля над ее жизнью: ей хоть какое-то время не пришлось бы постоянно оглядываться, остерегаться и подстраиваться под настроение Сесила.

Эти несколько драгоценных недель позволили бы ей побывать с сыном там, где ей хотелось, без препон и порицания. Настоящий подарок судьбы – возможность, наконец, вздохнуть полной грудью в этой отравляющей ее тюрьме.

Беннета видела то, чего не видели другие – слезы, сбереженные Элеонорой для плача в одиночестве; синяки, скрытые облегающими рукавами. Она прекрасно понимала, что значил июнь для ее госпожи.

Нужно было только перетерпеть, вынести все тяготы ее замужней жизни до лета. А полученной в связи с отлучкой Сесила передышки ей хватило бы на то, чтобы пережить последующие месяцы или годы, вплоть до новой поездки.

Приглашение от графини легло на серебряный поднос для корреспонденции за завтраком. На Элеонору волной накатила энергия. Ей захотелось притопнуть ногой под столом под стать своенравному ребенку. Но леди не позволяют себе подобных вещей, и женщина с напускным терпением продолжила попивать чай, пока кресло напротив нее пустовало.

Что могло так задержать Сесила?

Он словно прочувствовал сквозь стены ее окрыляющее предвкушение и надумал вернуть обратно на Землю.

Не отводя взгляда от горки писем, Элеонора подавила сильное искушение – позволить своим пальцам перебрать почтовые бумаги в поиске обещанного приглашения. Сесилу не нравилось, когда она просматривала корреспонденцию. Насколько сильно муж душил ее свободу, настолько же сильно он дорожил своей.

У Элеоноры, конечно, и в мыслях не было посетовать на это. Жалобы привели бы лишь к одному – еще большим ограничениям в ее жизни, в которой и так уже не осталось пространства для вольного дыхания.

И вот над головой раздался знакомый скрип половиц под стопами мужа. Женщина поставила чашку на маленькое блюдце с золотой каемочкой – чтобы она не задрожала ненароком в руках. Сесил мог спуститься в любой момент.

Но прошло несколько мучительных минут, прежде чем муж вошел в комнату, заполнив пространство своей массой и резким запахом одеколона, в использовании которого он не знал удержу. Взгляд его метнулся к Элеоноре, задержался на пару секунд на сапфирах в ушах и на шее. А затем последовал кивок одобрения – не жены, а ее намеренной демонстрации его благосостояния.

Муж уселся за стол, заставив затрепетать бледно-голубые соцветия гортензии в пышном букете. Слуги тотчас же бросились вперед: колени вмиг прикрыла салфетка, а в чашку полился крепкий чай. Сесил намазал треугольные тосты толстым слоем сливочного масла и, не спеша похрустывая ими вприхлебку с ароматным напитком, стал почитывать газету. Элеоноре стоило немалых сил обуздать свое нетерпение.

Наконец – слава богу, наконец! – рука мужа потянулась к конвертам на серебряном подносе. Сесил начал молча просеивать их, периодически надрывая какой-нибудь, знакомясь с содержимым и откладывая его в сторону.

– А это адресовано вам, миссис Кларк, – удивленно обратился он к супруге. – Письмо, и не от кого-нибудь, а от самой графини Даксбери. – Брови Сесила взметнулись еще выше: его явно впечатлило имя отправительницы.

Но вместо того чтобы подать конверт жене, он яростным движением взломал золотистую восковую печать и извлек из него короткими, небрежными пальцами открытку.

– Хо-хо! Она приглашает тебя на чаепитие в следующую среду. – Муж сел прямее, как будто речь шла о нем. – Ты обязательно туда пойдешь, и я настаиваю, чтобы ты надела новое алмазное ожерелье.

Внутри Элеоноры все съежилось от такого приказа, но она постаралась спрятать свою реакцию за маской тактичного добродушия:

– Алмазы не очень подходят для такого случая, дорогой.

Хотя супруга озвучила свое возражение мягко, лицо Сесила вмиг вспыхнуло, а в глазах сверкнул тот злобный блеск, от которого она вся холодела.

– Это одно их тех забавных правил, которые известны только великородной аристократии? – усмехнулся мужчина.

Да, этого негласного правила действительно придерживались в аристократическом обществе. Алмазы и бриллианты принято было сочетать с вечерними нарядами. А днем носить украшения с ними, как и с другими драгоценными камнями, считалось вульгарным. Но Элеоноре доставало мудрости, чтобы не говорить об этом.

– Ну да, конечно, я же мужлан, – уже принялся разглагольствовать Сесил. – Откуда мне, такому примитивному человеку, быть в курсе всех этих тонкостей, известных моей достопочтенной женушке.

– Прости меня, дорогой, я вовсе не это подразумевала. – Элеонора покосилась на слуг, бесстрастно пялившихся в никуда и при этом видевших и подмечавших все. – Просто мне не хотелось бы оконфузить хозяйку, показав, что наше богатство значительно превышает ее собственное, весьма солидное состояние.

Элеонора ловко ублажила самолюбие мужа. Гневный румянец схлынул с его мясистых щек. Удовлетворенный, Сесил откинулся на спинку кресла – как избалованный маленький мальчик, получивший конфету.

– Ах, какая же ты у меня мудрая, дорогая. Все предвидишь наперед. Да, да, конечно, надень то, что ты находишь приличествующим такому случаю. Я знаю, как хорошо ты разбираешься… – выписал рукой дугу в воздухе Сесил, – в моде, – снисходительно фыркнул он.

Супруг считал ее тщательный подбор одежды сообразно ситуации глупостью, еще одним признаком заурядности пресной, ни на что ни годной жены (даром что благородных кровей).

Мужчина никогда не поймет женщину.

Особенно такой, как Сесил.

Он контролировал, с кем знакомилась Элеонора, куда ходила и ездила, что делала. Сесил проверял, что она ела, контролировал приемы и рауты, которые она устраивала, корреспонденцию, которую ей дозволялось получать. Несмотря на собственное распутство и расточительность, он контролировал каждый полупенсовик из своего громадного состояния, попадавший в руки жене.

Он контролировал даже тот единственный бесценный час, что отводился ей ежедневно на общение с сыном. Сесил наблюдал (а точнее, надзирал) за их встречей, укоряя жену резкими словами, если ему вдруг казалось, что она слишком балует и изнеживает их мальчика.

Из всего, что супруг контролировал в жизни Элеоноры, самым неприятным было как раз это – ограниченные свидания с сыном. Боль обделенной матери резонировала из ее пустых, лишенных возможности обнять и приласкать сына рук в самые глубины души.