Она помогла ему снять тяжелое пальто, ловко расстегивая пуговицы, пока он едва держался на ногах- тело стало ватным, а голова гудела. От него разило вином, терпким и дурманящим, но Джорджия лишь мягко улыбнулась, ведя его к креслу у камина, где потрескивали дрова, отбрасывая на стены причудливые тени.

- Я не знала, придёшь ли ты, но держала ужин горячим. - проговорила она, исчезнув на мгновение в глубине домика и вернувшись с тарелкой дымящегося рагу, аромат которого тут же наполнил комнату.- А ещё я испекла пирог, твой любимый. Ваша кухарка научила меня.

Томас вяло кивнул, принимая еду. Пирог, пахнущий яблоками и корицей, действительно выглядел аппетитно, его золотистая корочка манила. Джорджия заварила чай, присела рядом, ее взгляд был полон нежности и заботы, словно она читала в его душе.

- В саду позавчера распустились ирии,- начала она, ее голос был тихим и мелодичным, словно шепот ветра.-Вайолет уже видела их, сочла очень красивыми. Они и вправду похожи на маленькие алые сердца. - она задумчиво поглядела в окно, в ту сторону, где разбила свой небольшой садик.- Не знаю, как они проявят себя на этой почве, но даже то, что они распустились здесь- уже чудо. Для них нужна более суровая почва.

Но Томас, вместо того чтобы разделить ее радость, почувствовал нарастающее раздражение, словно что-то внутри него сжималось от ее покорности, от домашнего облика тихой жены, коей она ему не являлась. Он нахмурился, отставив тарелку с рагу, которое все равно из-за тошноты не мог съесть, резко поднялся. Схватив Джорджию за руку, он потащил девушку в спальню, не обращая внимания на её испуганный взгляд.

Там он взял её грубо и резко, без лишних нежностей. Но она не сопротивлялась- привыкшая к тому, что Томас таким образом срывал на ней недовольство своей собственной неустроенностью в жизни, злость на общество, что так и не приняло его, она терпела всё, что он с ней делал. Научилась даже получать некое подобие удовольствия, когда он, кончив, ложился с нею рядом. Она льнула к нему, обнимая разгорячённое близостью тело. И хотя бы так, хоть на мгновение, представляла, что у них всё хорошо. Что он её любит, ценит, уважает.

Но в этот раз, когда все было кончено, он ушел, оставив её одну в полумраке спальни.

***

Злость клокотала в Томасе, не давая покоя, словно дикий зверь, запертый в клетке. Покорность Джорджии больше не приносила того желанного облегчения как раньше, покоя, мира с самим собой. Наоборот, раздражала до крайности. Едкий голосок внутри нашёптывал ему проверить, до какой степени выросла её зависимость от него, готовность на все. Сказать ей броситься под колеса экипажа на Гайден-стрит, и ведь бросится. Прежде кинет на него один из своих долгих горестных взглядов- и смело шагнет прямо с тротуара на дорогу. Сплюнув вязкую слюну, Томас громко выругался. Вялая инфантильная женщина, готовая на всё, перестаёт быть интересной. Перестаёт быть добычей, отдаваясь полностью во власть охотника. Даже девушки из элитного борделя, куда пару раз он ходил с приятелями, и те знали себе цену во всех смыслах. Отказывали и пэрам, и известным людям, и богатейшим из мужчин страны. Тем самым поддерживаясь ажиотаж вокруг себя, задирая собственную стоимость в мужских глазах буквально до небес.

То же самое, только иначе делали и скромные леди, дочери уважаемых и богатых семейств. О, эти чопорные красавицы, кидавшие на него быстрые заинтересованные взгляды, при встрече с ним делали вид, что он- пустое место. Даже те из них, что хорошо знали его бабку, общались с Вайолет. Для них он был никем. И это злило, раззадоривало, заставляло его отчаянно желать заполучить себе одну из них, чтобы доказать проклятому высшему свету, не желающему принимать его, что он- такой же как они. Один из них!

Пьяной походкой Томас аправился к пруду, раскинувшемуся на территории поместья. Гладь пруда была черной и безмолвной. Не раздумывая, он бросился в холодную воду в одних бриджах, желая смыть с себя злость и раздражение. Проплавав довольно долго, он почувствовал, как хмель уходит из головы, а тело начинает мёрзнуть.

Выбравшись на берег, Томас сел, обхватив колени руками. Представив, как сейчас в маленьком домике Джорджия не находит себе места от беспокойства за него, хмыкнул. Возвращаются обратно не было желания.

И что ему не нравилось в ней? В Америке она была сильной, независимой, ее глаза горели огнем, а здесь, в его мире, она стала другой. Липла к нему, угадывала каждое желание, словно тень, словно потеряла свою волю. Это раздражало до глубины души.

Теперь ему показалось, что и свет его не принимает отчасти и из-за неё Слухи о том, что он сожительствует с индианкой, да ещё и на своей территории, рядом с незамужней сестрой и бабкой, распространялись быстро, словно лесной пожар. Тут он вспомнил, как его друзья, эти циничные, но любящие развлечения аристократы, предлагали ему многое за Джорджию, их глаза горели жадностью.

Но тут же ему стало стыдно, до боли в груди, и остатки опьянения начали отступать, уступая место кристальной трезвости, горькой и обжигающей. Он вспомнил и то, откуда он ее спас. Вспомнил, как она смогла найти в себе силы после жестокости и насилия вновь обрести волю к жизни, переступив через всё, что было.

Разве теперь, здесь, в стране, где они мечтали о новой жизни, он мог поступить с ней так же? И даже отблески мыслей о том, чтобы предложить ее своим друзьям, чтобы они "пользовались" ею, казалась ему теперь отвратительной. Она доверилась ему, а он… он стал думать о ней как о вещи. Ненужной, надоедливой, раздражающей. Вещи, которую можно передарить другим. Которой можно воспользоваться.

Стыд сменился внезапным порывом. Он должен вернуться.

Вскочив с земли, он поспешил обратно к охотничьему домику, даже надеясь, что Джорджия отругает его, что в ее глазах мелькнёт хоть искра прежней силы. Но она сама встретила его, у самой двери, с подогретым у камина полотенцем в руках. Ее лицо было спокойным, но в глазах читалось что-то, что он не мог расшифровать. Он принял полотенце, злобно сжимая его в руке, понимая, что не сможет больше так. Не сможет жить с этой покорностью, с этой любовью, которая, казалось, исходила от нее без всяких усилий. Она бесила его своей безусловной преданностью. И тем, что резко контрастировала с ним своей правильностью, тихой силой воли, убеждениями.

Они вернулись в дом. Тишина повисла между ними, тяжелая и неловкая. Томас смотрел на нее, на ее мягкие черты, на то, как она, словно по привычке, начала прибирать посуду, и чувствовал, как внутри него нарастает буря.

- Джорджия, - произнес он, и его голос прозвучал хрипло. - Послезавтра мы... Вместе выйдем в свет. Я пришлю к тебе швей и модистку

Она подняла на него взгляд, в ее глазах мелькнуло удивление.

- Куда, Томас?

- К моему другу, в его загородное поместье. Он устроит небольшой прием, лишь для своих. Но это будет отличное начало, чтобы заявить свету о тебе.

Ее глаза расширились от шока.

- Но… Томас, я… я не могу. Да и ...- она горько улыбнулась- В качестве кого я там буду?

Он усмехнулся, горько и устало.

- Не волнуйся. Там никто не станет спрашивать, кто ты, откуда.... Главное- ты будешь там со мной.

Она колебалась, ее губы дрогнули. Он видел, как она борется с собой, как страх борется с желанием угодить ему. Наконец, она тихо сказала:

- Хорошо, Томас. Я поеду.

Он почувствовал удовлетворение. Да, он хотел этого. Хотел показать ей, что она принадлежит ему, что он может распоряжаться ею по своему усмотрению. Хотел, чтобы она была рядом, чтобы все видели, что она его. И в этот момент, глядя на ее покорное лицо, он чувствовал себя сильнее, чем когда-либо. Хоть чем-то в своей жизни, но он обладает полностью, безусловно. Хоть для кого-то он- не жалкий приживала в доме богатой родственницы, а смысл жизни, хозяин и господин.

29. Джорджия.

Не видишь того, кто вздыхает, кто рядом.

И тянешься грустным влюблённым ты взглядом