– Несчастный, – произнес чей-то голос за самой моей спиной, – несчастный, что ты делаешь! Ведь это твоя дочь Мина!
Я задрожал, ибо прекрасно узнал этот голос! Это была Мисмис! Случаю угодно было, чтобы в то самое мгновение, когда, как мне думалось, я совершенно забыл Мисмис, я узнал то, чего и не мог подозревать: что я едва ли не стал любовником собственного дитяти! Мисмис была в глубоком трауре, я и сам не знал, что мне об этом думать.
– Мисмис, – сказал я нежно, – Мисмис, что привело вас сюда, отчего вы в трауре – и – о боже! – те девушки – сестры Мины?
Я узнал престранные вещи! Мой ненавистный соперник, черно-серо-желтый, сразу же после того как он изнемог в том смертоубийственном поединке, устрашившись моей рыцарской отваги, развелся с Мисмис и убрался, как только его раны зажили, никто не видел куда. Тогда Муций стал добиваться ее лапы, которую она ему охотно вручила, и ему делает честь и служит доказательством его такта и деликатности, что он ни слова не сказал мне о своих отношениях с Мисмис. Однако в таком случае те веселые и резвые наивные киски оказывались всего лишь сводными сестрицами моей Мины!
– О Мурр, – нежно проговорила Мисмис, рассказав мне, как все это получилось. – О Мурр! Ваша прекрасная душа ошиблась только в чувстве, которое вас охватило! Это любовь нежнейшего отца, а вовсе не похотливое желание любовника, пробудилась в вашей груди, когда вы увидели нашу Мину, нашу Мину! О, что за сладостное слово! Мурр! Способны ли вы при этом остаться бесчувственным, разве могла вся любовь в вашей душе угаснуть, любовь к той, которая так искренне любила вас – о небо, – еще так искренне любит вас; той, которая осталась бы вам верна до гробовой доски, если бы другой кот не вторгся бы в нашу жизнь и не увлек бы меня со всем присущим ему искусством соблазнителя? «О кисаньки – податливость вам имя!» – вот что вы думаете; я это отлично знаю, но разве к числу добродетелей истинного кота не принадлежит готовность прощать слабых и заблудших кисок? О Мурр! Вы видите меня согбенной под бременем горя, безутешной после утраты третьего нежного супруга, но в этой безутешности с новой силой вспыхивает и воспламеняется любовь, которая прежде была моим счастьем, моей гордостью, всей жизнью моей! Мурр! Выслушайте мою исповедь, я все еще люблю вас, и я полагаю, мы поже… – Рыдания заглушили ее голос!
Во время всей этой трогательной сцены мне было мучительно неприятно, на душе у меня, как люди говорят, кошки скребли! Мина сидела, бледная и прекрасная, как первый снег, который иногда в осеннюю пору целует последние цветы, чтобы тут же растаять и превратиться в горькую влагу.
(Примечания издателя. Мурр! Мурр! Опять у тебя обнаруживается плагиат! В «Необычайных приключениях Петера Шлемиля» герой книги описывает свою возлюбленную, которую, кстати сказать, тоже зовут Мина, точь-в-точь такими же словами.)
Я молча глядел на обеих, на маменьку и дочку, – последняя нравилась мне несравненно больше, и поскольку в нашем племени даже близкое родство отнюдь не является канонической помехой для брака – то… Быть может, меня выдал мой взгляд, ибо мне показалось, что Мисмис прочла мои тайные мысли. «Варвар!» – воскликнула она, мгновенно подпрыгнув к Мине, и, крепко обняв ее лапами, привлекла ее к своей груди. «Варвар! что ты собираешься предпринять? Как? Ты способен отвергнуть это любящее тебя сердце и нагромоздить преступление на преступление?!» Невзирая на то что я решительно не понял, какие претензии могла иметь ко мне Мисмис и в каких преступлениях она могла бы упрекнуть меня, я все же счел за благо, дабы не нарушить ликования, в которое превратился траурный пир, сделать хорошую мину при плохой игре. Поэтому я стал уверять совершенно вышедшую из себя Мисмис, что невыразимое сходство Мины с нею ввело меня в заблуждение и что я полагал, что душу мою воспламеняет такое же самое чувство, какое я ношу в себе и питаю к ней, ко все еще прекрасной Мисмис. Мисмис вскоре осушила свои слезы, села рядом со мной, почти прижавшись ко мне, и завела со мной такой доверительный разговор, как будто бы ничего дурного не произошло между нами. Если еще к тому же учесть, что молодой Гинцман пригласил прекрасную Мину на танец, то можно представить себе, в каком неприятном и щекотливом положении я оказался.
Счастье еще, что старшина Пуфф в конце концов пригласил Мисмис на прощальный танец, ибо в противном случае она могла бы предъявить ко мне еще всяческие престранные претензии. Я тихонько выскользнул из погреба, думая: «Ну, будь что будет! Поживем – увидим!»
Я рассматриваю это траурное торжество как поворотный пункт, в котором завершились месяцы моего учения и я вступил в иной круг жизни.
(Мак. л.)…по этой причине Крейслер в самую рань направился в покои аббата. Он застал достопочтенного отца в тот самый миг, когда аббат, вооружившись топориком и стамеской, занимался тем, что вскрывал большой плоский ящик, в котором, судя по его форме, была упакована картина.
– Ах, – воскликнул аббат, обращаясь к Крейслеру. – Хорошо, что вы пришли, капельмейстер! Вы можете помочь мне в трудной, тягостной работе. Ящик заколочен целой тысячью гвоздей, как если бы ему суждено было остаться невскрытым на веки вечные. Ящик этот доставлен ко мне прямо из Неаполя, и в нем находится картина, которую я пока намерен повесить в моем кабинете и не показывать братьям. Поэтому я и не позвал себе на помощь никого из братьев; но вы не откажетесь помочь мне, капельмейстер!
Крейслер принялся за дело, и вскоре из ящика была извлечена на свет божий большая красивая картина, оправленная в великолепную позолоченную раму.
Крейслер немало удивился, когда в кабинете аббата он нашел пустым то место над маленьким алтарем, где прежде висела изумительная картина кисти Леонардо да Винчи, представлявшая Святое семейство. Аббат считал эту картину одной из лучших, которые были представлены в его собрании, изобиловавшем подлинниками старых мастеров, но даже и этот шедевр должен был уступить свое место картине, великую красоту которой, а также и несомненную новизну Крейслер распознал с первого же взгляда.
С большим трудом они оба, аббат и капельмейстер, укрепили картину на стене с помощью винтов и шурупов, и вот аббат стал по отношению к картине так, чтобы свет падал на нее самым выгодным образом, и начал рассматривать картину с таким искренним удовольствием, с такой явной радостью, что могло показаться, будто помимо живописи, и в самом деле достойной восхищения, его влечет к этому полотну еще и некий особый интерес. Сюжетом картины было чудо. В ореоле небесной славы предстояла Пречистая Дева: в левой руке она держала пучок лилий, однако же двумя средними перстами правой руки она прикасалась к обнаженной груди некоего юноши, и было видно, как под ее пальцами густая кровь крупными каплями сочится из отверстой раны. Юноша приподнялся на ложе, на котором он лежал; казалось, что он пробудился от смертного сна, веки его еще не раскрылись, но проясненная улыбка, озарившая все его прекрасное лицо, свидетельствовала, что он видит Богоматерь в блаженном сне, что он мгновенно перестал испытывать боль, причиняемую ему раной, что смерть более не властна над ним! Любой ценитель чрезвычайно восхитился бы точным и четким рисунком, умелой и изящной композицией, необычайно верной светотенью, великолепными складками одежд, высокой прелестью облика Девы Марии, но прежде всего восхитился бы чрезвычайной жизненностью колорита, что по большей части не дается современным живописцам. Однако в особенности и, как это заключено в самой природе вещей, решительнейшим образом проявился истинный гений художника в неописуемом выражении лиц. Мария была прелестнейшая, привлекательнейшая женщина, какую только можно было вообразить, и все же на этом высоком челе был отблеск властного небесного величия, и неземным блаженством лучились эти кроткие сияющие темные очи. Точно так же и небесный восторг пробуждающегося к жизни юноши был схвачен и представлен художником с редкостным могуществом творческого духа. Крейслер и в самом деле не мог бы назвать ни одной картины нового времени, которую он мог бы поставить в один ряд с этим великолепным полотном; он высказал это аббату, многоречиво распространяясь обо всех отдельных красотах этого творения живописи, и затем прибавил, что в новейшую эпоху, пожалуй, не создано ничего, что могло бы превзойти эту картину.
