Нас обвенчали в капелле церкви Сан-Филиппо. Мне казалось, что я воспарил на небеса блаженства, я разорвал все свои сомнительные связи, вышел в отставку, меня больше никто не встречал в тех кругах, где я прежде кощунственно утопал во всяческих пороках. Именно это изменение прежнего образа жизни послужило к моей погибели. Та самая танцовщица, отношения с которой я порвал, выследила, куда я отправляюсь каждый вечер, и, предчувствуя, что из этого, быть может, разовьется зерно ее мести, открыла моему брату тайну моей любви. Брат мой прокрался вслед за мной в наше гнездышко и застал меня в объятьях Анджелы. Гектор обратил все в шутку, попросил извинить ему его настойчивость и стал упрекать меня в том, что я оказался таким скрытным и не доверяю ему, хотя бы как откровенному другу; но я слишком явственно заметил, до чего поразила его возвышенная прелесть Анджелы. Искра была заронена, пламя бешеной страсти вспыхнуло в его душе. Он часто приходил к нам, хотя только в те часы, когда он заведомо знал, что я дома. Мне показалось, будто я замечаю, что безумная страсть Гектора встречает взаимность, и все фурии ревности терзали грудь мою. Тут-то я и постиг все ужасы преисподней! Однажды, когда я вошел в покои Анджелы, мне показалось, что из соседней комнаты донесся голос Гектора. Со смертью в душе я остался стоять, как будто врос корнями в пол. Но внезапно Гектор ворвался из соседней комнаты – лицо его пылало, и дикий взгляд блуждал, как у исступленного. «Проклятый, больше ты не будешь стоять на моем пути!» – так воскликнул он, кипя от злости, мгновенно выхватил кинжал и вонзил его по рукоять в грудь мою. Подоспевший хирург обнаружил, что удар пришелся в самое сердце. Всеблагая удостоила меня великой милости своей, свершив чудо и даровав мне жизнь.
Монах произнес эти последние слова тихим, дрожащим голосом и затем, казалось, погрузился в горестные раздумья.
– Но что же, – спросил Крейслер, – но что же стало с Анджелой?
– Когда убийца хотел вкусить плоды своего злодеяния, – ответил монах глухо, как бы голосом привидения, – любимую мою охватила смертельная судорога и она умерла у него на руках. Яд…
Произнеся эти слова, монах пал наземь, лицом вниз, и захрипел, как будто в агонии. Крейслер дернул за веревку колокола и взбудоражил всю обитель. Сбежались братья-монахи и унесли Киприана, лишившегося чувств, в монастырскую больницу.
На следующее утро Крейслер нашел аббата в необыкновенно веселом настроении.
– Ха-ха, мой милый Иоганнес, вы никак не хотели верить в чудеса новейших времен, а ведь вы вчера в церкви сами, собственной персоной, совершили удивительнейшее из чудес, какие только бывают на этом свете! Ну скажите, что вы такое сотворили с нашим надменным, заносчивым святым: он лежит будто мучающийся угрызениями совести грешник, раздавленный бременем грехов своих, и в детском страхе смерти молит нас о прощении за то, что он-де желал вознестись превыше нас всех! Неужели же вы заставили его, который требовал от вас исповеди, исповедаться самого?
Крейслер счел, что нет никаких причин умалчивать о том, что произошло у него с монахом Киприаном. Посему он подробнейшим образом рассказал о той прямодушной, но карающей проповеди, которую он прочел высокомерному монаху, когда тот пытался унизить святое музыкальное искусство, рассказал обо всем, даже и о том ужасном состоянии, в которое брат Киприан впал, произнеся слово «яд». Затем Крейслер признался, что он, собственно, все еще не понимает, почему портрет, который так испугал принца Гектора, оказал такое же воздействие на монаха Киприана. Точно так же он, Крейслер, доселе еще находится в полном неведении относительно того, каким образом маэстро Абрагам оказался вовлечен во всю эту жуткую историю.
– И в самом деле, – молвил аббат с очаровательной улыбкой, – милейший сын мой Иоганнес, наши отношения приняли теперь совсем иной характер, чем это было совсем недавно. Стойкая душа, твердый, ясный ум, но преимущественно, пожалуй, глубокое истинное чувство, которое подобно чудесному, вещающему правду откровению, сокрытому в нашей груди, направляют нас куда вернее, нежели острейший разум, нежели самый наметанный глаз! Ты доказал это, милейший мой Иоганнес, воспользовавшись оружием, врученным тебе, хотя тебе и никто не объяснил, каково его действие, ты использовал его так ловко и в такой подходящий момент, что сразу же поверг недруга наземь, а ведь, пожалуй, и продуманнейший план военных действий не обратил бы его так быстро в бегство! Сам того не ведая, ты оказал мне, оказал нашей обители, а быть может, и самой церкви нашей великую услугу, благодетельные следствия коей воистину необозримы. Я хочу, я могу теперь быть с тобой совершенно откровенным, я отвращаю слух от тех, которые хотели лживыми наветами причинить тебе вред; итак, ты, Иоганнес, вправе на меня рассчитывать. То, что прекраснейшее желание, которое таится в твоей груди, исполнится, об этом позволь мне позаботиться самому. Твоя Цецилия, ты и сам знаешь, о каком милом создании веду я речь, – но пока – ни слова более об этом! Ну а то, что ты еще хочешь узнать об этом ужасном происшествии в Неаполе, можно изложить в нескольких словах. Во-первых, нашему достойному брату Киприану угодно было опустить в своем рассказе одну незначительную подробность. Анджела скончалась от яда, который он сам ей дал, ослепленный адской ревностью. Маэстро Абрагам находился тогда в Неаполе под именем Северино. Он хотел отыскать следы исчезнувшей Кьяры и действительно нашел их, когда ему повстречалась на пути та старуха-цыганка по имени Магдала Сигрун, о которой ты уже знаешь. Старуха обратилась к нашему маэстро, когда случилось самое ужасное, и она доверила ему, прежде чем он покинул Неаполь, тот самый миниатюрный портрет, тайны которого ты еще не знаешь. Нажми стальную кнопку у ободка – и портрет Антонио, который служит всего лишь капсулой, отскочит, и ты увидишь не только портрет Анджелы, но тебе в руки упадут несколько листков, которые необыкновенно важны, ибо в них содержится доказательство двойного убийства. Итак, теперь ты видишь, почему твой талисман оказывает такое могущественное воздействие. Маэстро Абрагам, должно быть, еще не раз встречался с достойными братцами при каких-то иных обстоятельствах, но об этом он куда лучше расскажет тебе сам, чем это могу сделать я. А теперь, Иоганнес, давай-ка узнаем, как обстоит дело с болящим братом Киприаном!
– Ну а как же чудо? – так спросил Крейслер, обратив свой взор к тому месту на стене повыше малого алтаря, где он же сам, вместе с аббатом, укрепил ту самую картину, о которой еще, пожалуй, помнит любезный читатель. Капельмейстер, однако, был немало удивлен, увидя вместо этой картины вновь Святое семейство кисти Леонардо да Винчи, возвращенное на свое прежнее место. – Ну а как же чудо? – вновь спросил Крейслер.
– Вы подразумеваете, – странно взглянув на него, сказал аббат, – ту прекрасную картину, которая прежде висела здесь? Я покамест распорядился повесить ее в нашей больнице. Быть может, лицезрение ее укрепит душу бедного нашего брата Киприана; быть может, Всеблагая вновь поможет ему.
В своей комнате Крейслер нашел письмо от маэстро Абрагама следующего содержания:
«Дражайший Иоганнес!
Скорее! Скорее! Нечего медлить – пора покинуть аббатство, спешите сюда как можно быстрее. Сам дьявол устроил здесь к утехе своей совершенно особую травлю! Устно я сообщу больше, а пишу через силу, ибо вся эта история стала мне поперек горла, как кость, от которой я, чего доброго, могу и задохнуться. Обо мне, о той звезде упования, которая взошла надо мной, ни слова более! Но все-таки, хоть наспех, вот как, в двух словах, обстоят дела: советницу Бенцон вы больше не обнаружите у нас – теперь она важная персона, имперская графиня фон Эшенау. Диплом из Вены уже прибыл, и предстоящее бракосочетание Юлии с достойным принцем Игнатием уже, собственно говоря, почти что объявлено. Князь Ириней весьма занят идеей нового трона, на коем он будет восседать как несомненно правящий государь. Госпожа Бенцон, или, вернее, графиня фон Эшенау, ему это обещала. Принц Гектор между тем все играл в прятки, пока ему и в самом деле не пришлось вернуться в свой полк. Впрочем, вскоре он возвратится, и тогда уже непременно сыграют две свадьбы. Вот уж, верно, будет потеха! Трубачи уже полощут глотки, скрипачи натирают смычки канифолью, зигхартсвейлерские свечники готовят факелы, – вот тут-то я и устрою великое представление, но только приезжай, пожалуйста, ты непременно должен быть здесь! Право, немедленно приезжай, как только прочтешь это послание! Беги сюда что есть силы. Мы вскоре увидимся. À-propos[172] – остерегайтесь попов, хотя, впрочем, аббата я очень люблю. Adieu!»
