– Ничтожество! – гневно воскликнул монах. – Кто ты, собственно, такой, чтобы я пререкался с тобою, с тобою, который должен был бы повергнуться во прах передо мной? Прочь из аббатства, не смей осквернять более святыню присутствием своим!
Глубоко оскорбленный надменно-повелительным тоном монаха, Крейслер яростно вскричал:
– А кто ты такой, ты, безумный монах, что хочешь восстать против всего, что человечно? Ужели ты явился на свет свободным от греха? Разве никогда адские помыслы не возникали в душе твоей? Ужели ты никогда не сбивался со скользкой стези, по которой ты шествовал? И если и впрямь Пречистая Дева милостиво исторгла тебя из объятий смерти, то это случилось для того, чтобы ты, смирившись, искупил свои грехи, а вовсе не затем, чтобы ты кощунственно кичился милостью небес, более того, тем нимбом святого, которого ты никогда не удостоишься.
Монах воззрился на Крейслера: взор его излучал смерть и гибель, и невнятные слова срывались с его уст.
– И, горделивый монах, – продолжал Крейслер все с большей яростью, – когда ты еще носил этот мундир… – С этими словами Крейслер поднес миниатюру, которую дал ему маэстро Абрагам, прямо к самым глазам монаха; но как только Киприан увидел эту миниатюру, он в глубочайшем отчаянии стал колотить себя кулаками по лбу и испустил душераздирающий, исполненный боли вопль, как будто настигнутый смертельным ударом.
– Убирайся прочь ты, – воскликнул теперь Крейслер, – убирайся ты прочь из аббатства, ты, ты, преступный монах! Ха-ха, милейший праведник, уж если ты, чего доброго, встретишься с тем самым куроедом, с которым ты в стачке, так, будь добр, скажи ему, что ты не хочешь и не желаешь в другой раз защитить меня, но уж пускай и он намотает себе на ус, что ему следует держаться подальше от моей шпаги, не то я проткну его как жаворонка или же как его братца – одним словом, насажу на вертел…
В этот миг Крейслер ужаснулся сам себе, ибо монах стоял перед ним будто окоченев, недвижно, все еще прижав кулаки ко лбу, не в состоянии издать ни звука. Крейслеру почудилось, будто что-то зашуршало неподалеку в кустарнике, точно вот-вот из кустов выскочит дикарь Джузеппе. И Крейслер побежал прочь; монахи как раз хором пели вечерню, и он отправился в храм, ибо надеялся, что там успокоит свою возбужденную, глубоко израненную душу.
Вечерня была окончена, монахи сошли с хоров, свечи погасли. Душа Крейслера обратилась к старинным набожным благочестивым мастерам, о которых он только что говорил в споре с монахом Киприаном. Музыка, благочестивая музыка зазвучала в нем. Юлия пела – и буря в его душе утихла. Он хотел пройти к себе через боковой придел, двери из коего выходили в длинный коридор, который вел к лестнице и оттуда наверх, в его комнату.
Когда Крейслер вошел в придел, некий монах с трудом поднялся с пола, где он только что лежал, простершись ниц перед чудотворным образом Богоматери. В слабом сиянии неугасимой лампады Крейслер узнал монаха Киприана, но тот казался изнуренным и жалким, как будто только что пришедшим в себя после обморока. Крейслер протянул ему руку, и тут монах произнес тихим трепещущим голосом:
– Я знаю вас – вы Крейслер! Будьте милосердны, не покидайте меня, помогите мне добраться до вон тех ступеней, я хочу там присесть, но и вы садитесь рядом, совсем рядом со мной, ибо только Всеблагая вправе услышать нас! Итак, будьте милосердны, – продолжал теперь монах, когда оба уселись на ступенях алтаря, – явите милосердие и милость, доверьтесь мне, скажите мне, ведь вы получили роковую миниатюру от старого Северино, ведь вы знаете все, знаете всю ужасную тайну?
Крейслер откровенно рассказал, что он получил портрет от маэстро Абрагама Лискова, и без боязни рассказал все, что случилось в Зигхартсхофе, и как он, сопоставив кое-что, пришел к заключению, что, должно быть, портрет связан с каким-то ужасным преступлением и что он, этот портрет, явно пробуждает в иных душах живое воспоминание об этом злодеянии и боязнь предательства. Монах (а для него несомненно были потрясением кое-какие подробности в рассказе Крейслера!) несколько мгновений молчал. Затем он, приободрившись, начал уже окрепшим голосом:
– Вы слишком много знаете, Крейслер, и именно поэтому от вас нельзя ничего скрывать. Узнайте же, Крейслер, – тот самый принц Гектор, который преследовал вас не на жизнь, а на смерть, – мой младший брат. Мы – сыновья государя, чей престол я бы унаследовал, если бы буря наших дней не опрокинула его. Мы оба, ибо как раз началась война, вступили в военную службу, и именно служба эта привела сперва меня, а потом и моего брата в Неаполь. Я предавался тогда всем гнусным мирским наслаждениям, и особенно дикая страсть к женщинам всецело охватила меня. Некая танцовщица, столь же очаровательная, сколь и распутная, стала моей содержанкой, и, кроме того, я волочился за всеми развратными девками, где я их только ни находил. Так и случилось, что однажды, уже в сумерки, я на набережной преследовал двух женщин, двух созданий этого рода. Я уж почти было догнал их, когда совсем рядом с собой услышал чей-то пронзительный голос: «Ах, что за премилый бездельник наш красавчик-принц! Бегает себе за первыми встречными девками, а ведь мог бы теперь лежать в объятьях прекраснейшей принцессочки!» И тут я заметил старуху-цыганку в лохмотьях, мне вспомнилось, что я уже видел ее несколько дней тому назад на улице Толедо: сбиры задержали ее за то, что она в пылу ссоры сбила с ног своей клюкой весьма дюжего с виду водоноса. «Чего ты хочешь от меня, старая ведьма?» – крикнул я этой бабе, она же в тот же миг окатила меня целым потоком отвратительнейших и подлейших бранных слов, так что праздношатающиеся зеваки вскоре начали собираться вокруг нас и дико хохотали, высмеивая мое смущение и нерешительность. Я хотел было уйти прочь, но она схватила меня за край плаща, не поднимаясь с земли, и, внезапно прекратив поток брани, тихонько проговорила, причем ее отвратительный лик скривился в измывающейся усмешке: «Ай-яй-яй, мой сахарный принц, разве ты не хочешь остаться со мной? Разве ты не хочешь услышать о прелестнейшей девице – сущем ангелочке, которая влюбилась в тебя по уши?» Сказав это, старуха с трудом поднялась, как будто щипцами впившись в мою руку, и стала нашептывать мне на ухо про юную девушку, которая хороша и прелестна, как ясный день, и к тому же еще невинна! Я счел старуху самой заурядной сводней и хотел отделаться от нее несколькими дукатами, так как у меня вовсе не было желания впутываться в новую интрижку. Она, однако, не взяла денег и, громко смеясь, крикнула мне прямо в спину, когда я уходил: «Ну, идите, идите, золотой мой, ненаглядный, ей-ей, вскоре вам придется искать меня с превеликой тоской-кручиной на сердце!» Прошло немного времени, я было уж вовсе забыл и думать о старухе-цыганке, но вот как-то однажды, прогуливаясь по Вилла-Реале, я увидел идущую передо мной даму, которая была так чудесна и так прелестна, как никто из виденных мною женщин! Я поспешил за ней вслед, обогнал ее, и когда я увидел перед собой ее лицо, мне почудилось, что передо мной отверзаются сияющие небеса красоты и прелести.
Конечно, так думал я тогда, когда был еще грешным человеком, и то, что я теперь повторяю эти кощунственные мысли, – да послужит вам вместо какого бы то ни было описания того любовного очарования, которым Всевышний украсил милую Анджелу, и да послужит это описанием ее красоты, тем паче что мне теперь не подобает, да, пожалуй, и не удалось бы, много говорить о земной красоте. Рядом с юной девицей шла или, вернее, ковыляла, опираясь на палку, очень старая, весьма пристойно одетая особа, в ней поражала только ее необычная полнота и некоторая странная беспомощность. Невзирая на то что она была теперь одета совсем иначе, несмотря на то что на ней был чепец, сильно прикрывавший лицо, я тотчас узнал в ней памятную мне цыганку с набережной. Лукавая улыбка старухи и ее легкий кивок послужили мне доказательством, что я не ошибся. Я не мог оторвать глаз от прелестного чуда; девушка потупилась, веер выпал из ее руки. Я мгновенно поднял веер, и потом, когда она брала его, я прикоснулся к ее пальцам; они дрожали, трепетали; и тут в моей груди ярко вспыхнуло пламя проклятой адской страсти, и я не ведал, что наступила первая минута ужасного испытания, которое судили мне небеса. Совершенно оглушенный, в полном расстройстве чувств, замер я и едва заметил, что дама с ее престарелой спутницей села в коляску, которая стояла в конце аллеи. Лишь когда экипаж укатил прочь, я пришел в себя и как безумный бросился вслед за ним. Я успел догнать их и увидеть, что экипаж остановился перед домом в узенькой коротенькой улочке, ведущей к просторной площади Largo delle Piane. Обе они, дама и ее спутница, вышли из экипажа, и так как коляска уехала, как только они вступили в дом, я справедливо предположил, что они там и живут. На площади Largo delle Piane жил мой банкир, синьор Алессандро Сперци, и я, даже сам не знаю, как мне взбрела в голову эта мысль, решил тут же навестить его. Он подумал, что я пришел к нему с деловым визитом, и начал весьма красноречиво и многословно распространяться о том, в каком состоянии находятся мои денежные дела. Однако голова моя была всецело занята мыслями о моей прекрасной даме, я ни о чем другом не думал, ничто другое не доходило до моего слуха: вот так и вышло, что я, вместо толковых ответов, поведал синьору Сперци о только что случившемся со мной прелестном приключении. Синьор Сперци, оказывается, мог рассказать мне о моей красавице гораздо больше, чем я мог предполагать. Именно он, мой банкир, каждые полгода получал на свое имя от одного аугсбургского торгового дома перевод на значительную сумму, предназначенный для той самой прелестной дамы. Ее звали Анджела Бенцони, а старуху – госпожа Магдала Сигрун. Синьор Сперци, в свою очередь, должен был посылать в адрес этого торгового дома в Аугсбурге самые подробные отчеты обо всем образе жизни этой девушки, так что он, как ему и прежде полагалось делать это, наблюдал за ее воспитанием и за всем ведением ее дома и в какой-то мере мог считаться ее опекуном. Банкир полагал, что эта девушка – плод запретной связи весьма знатных особ. Я выразил синьору Сперци свое изумление по поводу того, что такое сокровище, истинный клейнод, доверено особе с такой сомнительной репутацией, как эта старуха, которая в грязных цыганских отрепьях разгуливает по городу и, пожалуй, не прочь была бы даже сыграть роль сводни. Банкир, однако, заверил меня, что невозможно отыскать более верную и более заботливую няньку, чем старуха, которая, кстати, прибыла в Неаполь вместе с Анджелой, когда той едва минуло два года. Ну а то, что старуха порой рядится цыганкой, – это всего лишь диковинная причуда, которую, пожалуй, можно ей простить в этой стране, где каждый порой волен носить маску! Но нет, я не смею, я не должен рассказывать слишком пространно. Старуха вскоре отыскала меня, она вновь была переряжена цыганкой и сама привела меня в дом к Анджеле, которая, мило зарумянившись, с девичьей стыдливостью призналась мне в своей любви. Я все еще, сбитый с толку, полагал, что старуха – бессовестная сводня и греховодница, но вскоре убедился в обратном. Анджела была целомудренна и чиста как снег, и там, где я, грешник, собирался развратничать, я научился верить в добродетель, которую я, впрочем, вынужден считать теперь бесовским наваждением. И чем выше и выше вздымалась моя страсть, тем все более поддавался я уговорам старухи, которая неустанно твердила мне, прожужжала мне все уши, что я должен обвенчаться с Анджелой. Если это пока и должно было произойти втайне, то, конечно же, должен был наступить день, когда я открыто смогу надеть княжескую диадему на чело моей супруги. Анджела по рождению ровня мне.
