Ювелир, окинув довольно странным взором Тусмана и старика, спросил у них с таинственною улыбкою:

«Слыхали ль вы историю серебряника жида Липпольда, случившуюся в тысяча пятьсот семьдесят втором году?»

Тусман не успел сказать ни полслова в ответ, а ювелир уже продолжал свой рассказ:

«Серебряник, жид Липпольд, пользовавшийся полною доверенностию курфирста и управлявший финансами целого государства, вдруг обвинен был в шутовстве и разных злодейских кознях. В самом ли деле он оправдался или прибегнул к каким-нибудь другим средствам, только в глазах принца он опять стал чист, и все со дня на день ожидали объявления о его невинности. Однако городская стража еще не выпускала его из виду и караулила в небольшом его домике, в улице Штралау. На ту пору случись жиду Липпольду поссориться с женою; в сердцах она сказала ему в глаза: «Если б наш добрый принц курфирст знал все твои подлости и то, что ты делаешь с свою волшебною книжкою, досталось бы твоей коже». Все это от слова до слова было пересказано принцу, который тотчас же велел отыскать волшебную книгу в доме жида Липпольда; книга нашлась, а вместе с нею и люди, которые могли ее прочитать, и тогда все плутни его выведены были на чистую воду. Адским наваждением завладел он доверенностию принца и управлял всем государством; одно благочестие спасло курфирста от когтей сатаны. Липпольд был приговорен к сожжению на Новом рынке; но когда огонь обхватил его с волшебною книгою, из-под костра выползла большая черная крыса и исчезла в пламени. Многие были той веры, что это был не кто другой, как диавол, обольстивший душу Липпольда».

В продолжение сего рассказа старик сидел, облокотясь руками на стол и закрыв оными лицо, испускал жалобные вопли, как бы человек, страдающий жестоким недугом.

Что ж касается до титулярного советника, то казалось, что он не обращал большего внимания на слова ювелира и спросил у него, когда тот окончил рассказ: «Но скажите мне, почтенный профессор, точно ли девица Альбертина Восвинкель выглянула к нам из окошка городской ратуши?»

«Как! — вскричал ювелир, — а вам что за дело до девицы Альбертины?»

«Ах, Боже мой, — ответствовал Тусман, — ах, Боже мой! Да это именно та особа, которую я решился любить и соединиться с нею узами брака!»

«Милостивый государь! — закричал ювелир, у коего глаза вдруг засверкали и лицо покрылось краскою. — Милостивый государь, я вижу, что вы или совершенный глупец, или одержимы бесом! И вы хотите жениться на молодой прелестной Альбертине? Вы, негодный, полуживой педант, не видящий далее своего носа, со всеми вашими школьными знаниями и политическою мудростию Томазиуса! Оставьте эти мысли, если не хотите сломить себе шею в эту же ночь весеннего равноденствия!»

Титулярный советник от природы был кроткого и тихого нрава, даже человек несколько боязливый, если угодно, не позволявший себе сказать грубое слово и тогда, как на него явно наступали; но речи ювелира были слишком оскорбительны, вдобавок Тусман выпил вина более обыкновенного. Он вскочил и закричал зловещим голосом: «Не понимаю, кто дает вам право говорить со мною таким образом, господин незнакомец? Вы, кажется, хотите напугать меня ребяческими штуками, имея сами какие-нибудь виды на девицу Альбертину? Теперь понимаю все ваши хитрости и не сомневаюсь, что вы хотели одурачить меня помощию волшебного фонаря! Но все эти вещи известны мне, благодаря Бога! Жестоко ошибаетесь, думая обмануть меня такими грубыми средствами».

«Берегитесь, Тусман, — отвечал ювелир небрежно, — берегитесь! Вы имеете здесь дело с чудными людьми!»

В то же мгновение лице ювелира превратилось в лисье и жадно смотрело на Тусмана своими дикими, круглыми глазами. Бедный титулярный советник в ужасе упал на стул.

Старик, казалось, нимало не удивился превращению ювелира. «Славная штука! — закричал он со смехом. — Но что толку в этих штуках? Я знаю такие вещи, которые тебе, Леонард, никогда и в голову не приходили!»

«Посмотрим! — сказал ювелир, коего лицо приняло обыкновенный вид, и спокойно подсел к стулу. — Посмотрим твои штуки».

Старик вынул из кармана огромную черную редьку, очистил ее начисто ножом и начал резать небольшими ломтиками, и всякий раз, когда он, сильно ударив ножом, отрезывал ломоть, на стол падала со звоном прекрасная золотая монета, только что выбитая, которую он бросал ювелиру; но едва тот дотрогивался до монеты, как она рассыпалась искрами в порошок.

Это, по-видимому, бесило старика: он с новыми силами отрезывал и кидал золотые монеты, кои с треском разлетались в руках ювелира.

Титулярный советник был вне себя от страха; наконец превозмог свою слабость, которая как бы приковывала его к стулу, вскочил и, сказав дрожащим голосом: «Имею честь вам кланяться, почтенные господа!», одним скачком выпрыгнул из залы.

На улице он услышал страшный смех незнакомцев. Кровь замерла в его жилах, и он пустился бежать изо всех сил.

II

Молодой живописец, Эдмонд Лейсиен, познакомился с чудесным ювелиром не столь неприятным образом.

Однажды Эдмонд срисовывал красивую группу деревьев в уединенном месте Ботанического сада; в это время подошел к нему Леонард и без дальних околичностей ударил по плечу. Не сказав ни слова, Эдмонд продолжал рисовать, но ювелир вдруг воскликнул: «Странные вещи рисуете вы, молодой человек! Ведь это будет вовсе не дерево, а совсем другое!»

«Разве вы здесь что-нибудь видите!» — сказал Эдмонд с досадою.

«Разумеется! — продолжал ювелир. — Сквозь эти густые ветви мне мерещится тысяча различных фигур, в странном смешении: молодые девушки, чудные животные, цветы; а между тем все целое довольно хорошо представляет группу деревьев, и сквозь них весело блестит вечернее солнце».

«Ах, сударь! — воскликнул Эдмонд. — Или вы одарены от природы глубоким чувством и проницательным взглядом, или я счастливее, чем когда-либо, выразил сегодня мысль мою. Вам самим, при созерцании природы, не казалось ли, будто миллионы существ смотрят на вас сверкающими глазами из ветвей и кустарников? Это самое хотел я теперь выразить и вижу, что мне удалось».

«Понимаю, — сказал Леонард холодно и сухо, — вы хотите пуститься во все роды живописи и забавляться игрою воображения».

«Нимало! — возразил Эдмонд. — Я предпочитаю всему писать с натуры: в ней-то прямая поэзия! Надобно, чтоб ландшафтный живописец был поэт, равно как исторический».

«Боже! Защити нас! — воскликнул ювелир. — И вы также, любезный Эдмонд…»

«Как, сударь, вы меня знаете?»

«А почему же и нет? — отвечал Леонард. — Я давно знаком с вами, с минуты вашего рождения; но вы, верно, этого не помните. Вы вели себя в то время как нельзя лучше, несмотря на свою неопытность, и матушке вашей не стоили больших страданий; вы закричали довольно громко в первую секунду существования; но это было требование дневного света, и желание ваше, по настоянию своему, было тотчас исполнено, ибо ничто не производит столь благодетельного влияния на развитие физических и нравственных способностей в новорожденном, как дневной свет, по мнению искуснейших врачей. Батюшка ваш в восторге прыгал по комнате, напевая арию из «Волшебной флейты»: «Когда почувствуешь любовь». Вслед затем он подал мне вашу ручонку, прося составить гороскоп, что я исполнил немедленно. Я часто потом бывал у вас, и всегда приносил вам фисташки и разные лакомства, и наконец отправился путешествовать, когда вы были по шестому году. С удовольствием узнал я, приехавши в Берлин, что батюшка прислал вас сюда из Минхенберга для изучения живописи, благороднейшего из искусств, ибо в родимой деревне вашей недовольно имеется картин, статуй, мраморов, антиков и других памятников древности».

«Ах, сударь, — воскликнул Эдмонд, — теперь все воспоминания детства обновились предо мною. Верно, вы мастер Леонард?»

«Разумеется, — отвечал ювелир, — я точно Леонард. Но неужели вы меня помните? Это удивительно».

«Как не помнить мне вас! Я, бывало, всегда радовался вашему приходу, потому что вы приносили мне разные лакомства и ласково обращались со мною, но помню также, что присутствие ваше внушало мне какой-то непонятный страх, иногда продолжавшийся и по уходе вашем. Речи отца моего всего более сохранили вас в моей памяти: он часто хвалился вашей дружбою и говорил, что вы не раз помогали ему в затруднительных обстоятельствах. Особенно о глубоких познаниях ваших отзывался он с восторгом и предполагал, что все тайные силы природы в вашем распоряжении, он даже намекал — вы меня извините, — будто вы не иной кто, как Агасфер, Вечный Жид!»