Когда Тусман, уступая просьбам Леонарда, выпил несколько стаканов вина, все черты его оживились: бледные губы получили настоящий цвет; он смотрел вокруг себя смелее, с самодовольною улыбкою, как будто приятные воспоминания молодости пришли ему на мысль.

«Теперь, — сказал Леонард, — расскажите мне без обиняков, почтенный г. Тусман, почему вы так странно вели себя, когда невеста явилась у окна. Мы с этим человеком старинные знакомцы, и вам нечего стеснять себя перед ним».

«Ах, Боже мой! — отвечал титулярный советник. — Ах, Боже мой! Г. профессор — позвольте мне называть вас этим именем; такой искусный художник, как вы, всегда может быть профессором в академии. Итак, почтенный профессор, могу ли от вас скрыть все то, чем наполнено мое сердце! Я теперь стою, как говорится, на ноге жениха и хочу взять за себя счастливую невесту. Мог ли я оставаться хладнокровным зрителем, когда вам угодно было показать счастливую невесту, почтеннейший профессор?»

«Как! — воскликнул старик визгливым голосом, прерывая речь титулярного советника. — Как! Вы хотите жениться? В ваши лета и с такою фигурою?»

Тусман до того был поражен этою выходкою, что не мог сказать ни полслова в ответ.

«Не примите в дурную сторону речь старика: он не имел намерения вас оскорбить, как могло вам показаться. Мне самому кажется, что вы немного поздно вздумали о женитьбе: вам верно за пятьдесят».

«Девятого октября, в день Св. Дионисия, мне исполнится сорок восемь лет», — отвечал Тусман с недовольным видом.

«Очень хорошо, — продолжал Леонард, — пусть будет так, но не в том сила. До сих пор вы проводили самую простую и невинную жизнь, вовсе не знакомы с женщинами и можете легко попасть впросак».

«Как! Попасть впросак? — сказал Тусман ювелиру. — Э! Почтенный профессор, вы почитаете меня бессмысленным ветренником, полагая, что я решусь на что-нибудь без совета и размышления. Я долго взвешиваю и обдумываю каждый шаг, и когда поразила меня стрела того божка, которого древние называли Купидоном, то вся деятельность моего ума не должна ли была обратиться к надлежащему изготовлению себя в новое состояние? Тот, кому предстоит трудное испытание, не изучает ли прилежно наук, из коих будут его вопрошать? Почтенный профессор! Женитьба моя есть экзамен, к коему я тщательно готовлюсь и надеюсь выдержать его с честию. Взгляните, любезнейший профессор, взгляните сюда, на эту небольшую книжку, которую я всегда ношу с собою и читаю беспрестанно с тех пор, как решился любить и жениться, и убедитесь сами, что я не вовсе без опытности, хотя, признаюсь, до сего времени был совершенно чужд женского пола».

При сих словах титулярный советник вынул из кармана небольшую книжку, переплетенную в белый пергамент, и открыл оную на заглавном листе, на коем напечатано было следующее:

«Краткий трактат политической мудрости, из коего научаются, как с собою и другими обращаться во всех делах житейских, к пользе и удовольствию всех ищущих мудрости служащий, преложенный с Латинского, из сочинений г. Томазиуса, с подробною таблицею. Франкфурт и Лейпциг, и проч. Продается у наследников Иоанна Гросса. 1710».

«Заметьте, — сказал Тусман с самодовольною улыбкою, — заметьте, как почтенный автор говорит в 7-й главе о супружестве и о мудрости главы семейства:

«§ 6. Особенно не надлежит торопиться в сем деле. Разумен вступающий в брак в зрелом возрасте, ибо оный есть пора мудрости. Ранние браки ввергают супругов в необузданность, губя душу и тело».

Что ж касается до выбора любезной особы, с которою желаешь соединиться узами брака, то вот что говорит о сем несравненный Томазиус:

«§ 9. Средний путь есть наивернейший, а в следствие того надлежит брать себе жену ни слишком красивую, ни весьма безобразную, ни очень богатую и не из бедных, ни знатного, ни низкого рода, но звания равного нашему; в других качествах также надлежит искать средины».

«Вижу, — сказал ювелир, — что вас не проведешь; вы приготовились не на шутку, и потому готов удариться об заклад, что выбранная вами дама смертельно в вас влюблена».

«Я старался снискать ее благорасположение различными угождениями, по совету Томазиуса; но не оказываю ей ни уважения, ни покорности, ибо мои почтенный автор научает, что женщина есть существо несовершенное, всегда готовое употребить во зло нашу любовь и воспользоваться слабостями».

«Да постигнет вас черный год за вашу болтовню! Вы отнимаете у меня час отдыха, в который я надеялся успокоиться после совершенного мною великого дела!»

Эти слова произнес старик. Ювелир вскричал, возвысив голос:

«Молчать, старый товарищ! Будь доволен тем, что тебя здесь терпят; за твои грубые выходки тебя бы надобно было вытолкать, как неучтивого гостя. Не смущайтесь его речами, почтенный г. Турман! Вы любите Томазиуса и, следственно, старину, я сам страстно люблю то время, к коему принадлежит мое платье; и точно, почтеннейший титулярный советник, надобно признаться, что то время было гораздо лучше теперешнего, и к тому-то времени относится очарование, которое вы сегодня видели в городской ратуше».

«Неужели! Но каким образом, почтенный профессор?» — спросил титулярный советник.

«В прежнее время, — сказал ювелир, — в городской ратуше часто бывали веселые свадьбы, но эти свадьбы вовсе не походили на нынешние! Вообще, надобно признаться, что наш Берлин был прежде не в пример веселее и разнообразнее; теперь в самой скуке ищут средства продолжать скуку. Праздники были гораздо лучше и замысловатее нынешних. Я помню, как курфирст Август Саксонский был приведен в 1581 году из Кельна с своею супругою и сыном своим Христианом и великолепно угощаем со всеми рыцарями; граждане обоих городов, Кельна и Берлина, вместе с гражданами Шпандау, в полном вооружении были выстроены от Кепеникских ворот до самого замка. На другой день дан был великолепный карусель^[1], на коем курфирст Саксонский, граф Иост Барби и множество других знатнейших особ явились в золотых доспехах, с львиными головами на плечах; ноги их покрыты были шелковою материею телесного цвета, в подражание языческим витязям. Певчие и музыканты помещены были в Ноевом ковчеге, великолепно изукрашенном, на верху коего сидел мальчик, в платье телесного цвета, с луком и крыльями и с завязанными глазами, как изображают Купидона. Два другие мальчика, в белых перьях и в масках с птичьими носами, шли впереди ковчега, из которого раздалась музыка при появлении принца. Затем несколько голубей вылетело из ковчега; многие из них сели на верхушку куньей шапки нашего прекрасного курфирста и запели приятную песню, махая крыльями. Потом дан был блистательный пеший турнир, где курфирст и граф Барби явились в корабле, обитом желтою материею с черным, с парусами из золотой парчи; дитя, представлявшее Купидона, одето было также в желтое с черным с небольшою седою бородкою и правило рулем. Вокруг корабля множество рыцарей скакало вприпрыжку, с хвостами и головами сельдей, семги и других веселых рыб, стараясь подражать их ухваткам с необычайным искусством и прелестию. Вечером в десять часов сожжены были великолепные потешные огни, представлявшие осажденный замок, горевший ровно два часа».

В продолжение сего рассказа титулярный советник показывал все знаки величайшего внимания, беспрестанно потирал руки, придвигал свои стул и осушал стакан.

«Почтенный профессор! — вскричал он наконец могильным голосом. — Вы мне рассказываете чудные вещи, и точно, как будто вы их видели собственными глазами».

«А почему же и нет?» — отвечал ювелир.

Не понимая смысла сих чудных слов, Тусман готовился возобновить свои вопросы, но старик закричал ювелиру грозным голосом:

«Вы забываете лучшие праздники, бывшие в Берлине в то время, которое так превозносите! Вы умолчали, как зажженные костры пылали на Новом рынке и текла кровь несчастных мучеников, у коих суеверие пытками исторгало признания в небывалых преступлениях».

«А! — воскликнул титулярный советник. — Вы, верно, говорите о процессах колдовства, бывших в прежние времена; да, да, это были страшные дела, но просвещение наше наконец прекратило сие зло».