Иттая немного притихла — слишком уж серьезной выглядела Бансабира — но потом с важным видом кивнула. Неважно, что говорит танша, она, Иттая, уже все давно обдумала. У неё было столько времени, что страшно представить. Она не соврала, сказав, что ранение Гистаспа расставило все по местам. Перед бедами все прошлые разногласия и недопонимания исчезают, как снег под высоким солнцем.

— Я все поняла, сестра, — деловито подтвердила танин. — И еще раз серьезно подумаю над твоими словами. Спасибо за напутствие. Но… думаю, что … скорее всего и утром я буду с той же силой хотеть стать женой Гистаспа, как хочу уже год.

Продолжать разговор не хотелось. Хоть Бану и была таншей, Иттаю немного смущало, что ей советует в личном вопросе кто-то младше. То, что Бансабира сама уже была замужем, не добавлял ей авторитета в глазах девушки.

Иттая поднялась, учтиво поклонилась и пошла спать. Чем быстрее настанет утро, тем тверже она заявит, что никаких препятствий её счастью с Гистапом нет.

Если, конечно, он не против. Но он не будет против. Бансабира недопонимает, насколько Гистасп к ней почтителен, а, значит, любой вопрос воспринимает как намек, а слово — как указание к немедленному действию.

Порой хорошо быть кровной родственницей тану Яввуз.

Разобравшись с первоочередными делами и отчетами от Бирхана из академии и Тахбира — о делах в чертоге и казне, Бансабира вплотную принялась за проблемы Гистаспа. Кроме этого следовало всерьез переговорить с Номом, и это лучше бы делать наедине и без свидетелей. К корабелу нынче приставлен Тал для обучения, значит, ей, Бану, самой ехать на верфь.

На третий день по возвращению танши обозленная и обиженная Джайя заявила, что намерена еще раз заехать в военную академию и осмотреть северные владения. Бансабире следовало организовать удовлетворение требований раманин. Бану даже слушать не стала — сделала жест Дану и велела «все устроить»: отрядить полста «меднотелых» и протащиться с раманин в академию, к Бугуту и «куда там ей еще приспичит». Дан с готовностью кивнул и как-то подозрительно расцвел.

Бану нахмурилась: не к добру это. Но когда настал день всей столичной братии и сопровождающему отряду Дана выдвигаться, позвала Смелого на разговор.

— Тебе скоро выходить, так что буду краткой, — заявила Бану, едва Дан переступил порог кабинета. — Между тобой и Джайей что-то было?

Дан заикнулся на неразборчивом кряканье, а потом чуть осмысленнее добавил:

— Что… да как вам… да я….

— Джайя красивая женщина, Дан. И все мы прекрасно знаем, что это означает. Для тебя, во всяком случае.

— Она же беременная! — ужаснулся Дан.

— Но Джайя тощая, как скелет, и её беременность лишь немного портит фигуру. В любом случае, для тебя, это точно не проблема.

— Не было между нами ничего! — Смелый подбоченился, выпятил грудь и выпучил глаза.

Бансабира смерила его строгим взглядом: ничуть не меняется. Ни в поведении с женщинами, ни с бойцами, ни с ней, госпожой. Для каждого в окружении Дан приберег отдельный тон общения и держит его, как может. Жалкий удел тех, кто не понимает, как строить отношения с другими. Ей это знакомо.

— Что самое главное в общении с высокородными господами, Дан?

— Эм, быть почтительным? — несколько заискивая, предположил Дан.

— Не делать глупостей, — уточнила Бану. — Главное — вовремя разобраться, что является глупостью. В какой-то одной конкретной ситуации, — добавила чуть тише, не обращаясь конкретно к подданному.

Дан не понял ничегошеньки. Но Бансабира велела выйти вон, и Смелый повиновался. Подумать о словах госпожи он сможет и потом.

Бансабира выехала к Ному вслед за отправкой Джайи. Выслушала все новости о поставке рабов в город, о договоренностях Нома с зодчими подземного города и с Бугутом, ведь город было решено возвести на подведомственной ему территории. Поговорила насчет Тала, осталась вполне довольна. Сообщила, что совсем скоро Ному придется прибыть в чертог: его надлежит возвести в звание генерала со всей торжественностью. Ну а потом, конечно, нужно устроить массовый кутеж среди моряков. Другого признака почитания их командира они попросту не поймут. Ном предложил начинать эту грандиозную попойку уже сегодня, и в результате танша и корабел знатно перепились.

Заночевала Бану на верфи. Но боль в голове наутро была такая, что решено было остаться еще. К тому же вся охрана танши выглядела не менее помятой, чем сама Бансабира. Так что в чертог процессия возвратилась только через вечер. Безумная тяжесть в голове и в тот день не давала ни в коем случае пустить лошадь даже рысью.

Первым делом по возвращению, Бансабира написала два послания и позвала Серта:

— Отправь двух гонцов с этими письмами. Одно на восток, к Маатхасу. Пусть гонец подтвердит, что я готова принять его в любое удобное время, начиная с первого июля. Второе Дайхатту — с ним я готова увидеться в августе.

— Понял.

Он вышел, а Бану велела страже отыскать Вала и Шухрана. Когда явились эти двое, Бану сообщила:

— Дело с Гистаспом сейчас на первом месте. Я хочу руки оторвать ублюдку, который никак не угомониться. Большую часть этих хлопот сейчас на себя возьмешь ты, Шухран. Сосредоточься на этом и на тренировке только одной Иввани.

Шухран удивился, но послушно кивнул.

— Вал, помогай по возможности, но перво-наперво отыщи мне хорошего лавана и поскорей. Надо утрясти один законоведческий вопрос.

Вал прочистил горло: это не совсем то, к чему он привык. Подбирать гражданских ему еще не приходилось. Бансабира же не сомневалась, что брюнет справится.

Вал откланялся вслед за лысым приятелем, получив напоследок от Бану наставление почаще втирать бальзамы в синяки на лице. Отеки спали, но следы все еще были глубокого лилово-черного цвета. Ему надо поскорее прийти в норму.

Узнав, что Бану послала за Маатхасом, Тахбир удивился: Джайя ведь еще тут. Не слишком уместно открывать раману Тахивран планы племянницы. Бансабира просила не беспокоиться на сей счет — Джайю выгонят быстрее, чем всем кажется.

Действительно, раманин возвратилась из своего повторного странствия по северным землям всего через шесть дней — крайне недовольная, озябшая, злая. Теперь она отказалась видеться с кем бы то ни было, пока не отмоется, не поест и не отдохнет. К тому же, близилась ночь и все встречи можно отложить на утро.

Это дало немного времени: Дан Смелый примчался к госпоже с докладом о проделанном пути, незамедлительно — в пыли дорог и вихре эмоций. Он сообщил, что, не доехав до урочища Акдай добрую половину пути, раманин взвыла и заявила, что нога её больше никуда не ступит. Вот он и привез Джайю в чертог.

— И еще, — повинился Дан, опустив глаза, — она наверняка расскажет вам сразу, как вы встретитесь, и потребует мою голову…

Бансабира побледнела: можно не продолжать. Это же Дан Смелый. Это же Дан Наглый, будь он неладен!

— У раманин началась истерика, когда мы стали подбираться ближе к Астахирскому хребту, ну и чтобы как-то привести её в чувство… я поцеловал, — добил мужчина. Бансабира поджала губы, отвернувшись.

— Поганый ты кобель, Дан, — в сердцах выразилась танша не совсем тем разгневанным тоном, какого ждал Смелый. Её голос звучал скорее раздумчиво, чем свирепо. — Интересно, если я отрублю тебе обе руки, ты, наконец, будешь держать их при себе?

Бансабира восседала в танском кресле посреди просторной приемной залы, в которой обычно проходили все массовые пиры и застолья, а в обычные дни собиралась за завтраком семья Яввуз и ближайшие приближенные. На коленях матери устроился растерянный Гайер. По правую руку — Русса, за ним Адар. Слева сидел Тахбир, потом Гистасп, который первый раз вышел из покоя. Хромая, опираясь на костыль, дошел до трапезной и выглядел собой довольным. Несмотря на то, что, стоило ему появится, Бансабира еще раз прилюдно и совершенно невозмутимо нарекла мужчину идиотом, недоумком и кретином. Гистасп, слушая ругательства в свой адрес, сиял и улыбался, так что злиться на него теряло смысл.