Во время одного из таких медицинских обходов Зафару удалось незаметно «одолжить» у дряхлого эскулапа[27] скальпель. Вещь-то хорошая, авось пригодиться!

Перед следующим вечерним отбоем Дункан перекинулся парой фраз с Зафаром так, чтобы услышать их мог только Донован:

— По-моему, у тебя есть соображение, как отсюда выбраться, Зафар? — он заметил, как сарацин припрятывал хирургический нож.

— Есть одна мысль.

— Поделишься? — воодушевился Донован, уверенный, что отношения с арабом сложились у них доверительные.

— Боюсь, поделиться нам придется еще с несколькими бедолагами. А уж кому из нас повезет… — он вкратце изложил идею побега и предложил обсудить мелочи на рассвете уже с теми, кому, по их мнению, можно было бы довериться. — Бежать придется послезавтра, пока не начались торги, потом такого случая не предвидится. Мне кажется, я догадываюсь, какого бейлербей-пашу ожидает Грахам. От него бежать будет невозможно.

На заре им удалось заручиться поддержкой еще троих единомышленников: двух шотландцев и англичанина.

Но свершиться этому замыслу не было суждено. Чуть позже утром их ждал неприятный сюрприз: англичанин выдал их с потрохами, по той причине, что оказался человеком, которого Грахам всегда держал среди невольников, как своего осведомителя — наемника, хорошо играющего свою роль несчастного полоненного (за отдельную плату, конечно).

По приказу Грахама тут же был учинен обыск надзирателем-аравийцем, и найденный скальпель в тюфяке Зафара, заставил остальных пленных посочувствовать пятерым неудачникам-беглецам — их ждало телесное наказание по местным законам. За попытку побега всех пятерых ожидала чудовищная расправа — оскопление. Зафар, кроме этого, за кражу должен был лишиться кисти левой руки. Дункан сделал попытку заступиться за Зафара:

— Это я выкрал скальпель и подложил его сарацину.

Надзиратель шепнул что-то Грахаму, и, когда увидел одобрительный кивок головы хозяина, безжалостно сделал поправку в решение о наказаниях:

— Ну что ж, ты первый и лишишься руки! Затем перейдем ко второй части экзекуций — куда интереснее зрелища! — злорадствовал кровожадный и противный на вид изверг, радуясь, что Зафару не удастся избежать заслуженного наказания.

Приговоренным даже не пришлось свыкнуться с мыслью об ожидающем их наказании. Час расправы близился с быстротой молнии. Эти пять невольников снова были связаны между собой, на этот раз веревками, однако щиколотки их почувствовали облегчение — кандалы были сняты на время пути к месту экзекуции. Зато численность конвоя виновных переходила все границы. Прихвастни Грахама, вместе с хозяином, следовавшем все в том же неизменном шарфе, несмотря на палящую жару, живо вели провинившихся через базарную площадь к местному палачу, который здесь таким образом зарабатывал на хлеб, словно это был какой-то кузнец или торгаш.

На базаре было тесно между рядами прилавков, довольно шумно и многолюдно. Торговцы голосили, заманивали ротозеев ходовым и редким товаром. Покупатель боялся сделать худою сделку и переплатить. На пленных бедолаг никто не обращал внимания, и помощи ждать было не от кого.

Апартаменты палача вряд ли кого-либо могли привести в восторг: устрашающие и возмущающие здравый разум развешанные орудия пыток, пылающий огненный очаг, запах запекшейся крови и горелой плоти — все это заставляло гостей палача оценить жизнь по-иному. Здесь перед глазами многих мучеников неумолимая память рисовала картины прошлого, меняя их с невероятной скоростью, торопясь сделать последний подарок — найти в минувшем то, что может помочь перенести жгучую боль телесного страдания или позволит несчастному еще цепляться за искалеченную, но все же жизнь.

Место казни палач избирал по желанию заказчика: это мог быть помост для всеобщего обозрения рыночных зевак, чуть поодаль от основного жуткого строения палача, или скрытая под навесной крышей большая камера, внутри имеющая по углам несколько своих копий в миниатюре.

Грахам выразил желание не привлекать всеобщего внимания, и можно было заметить в его движениях некую нерешительность. Он, будто раздумывал, стоило ли ему заменять базарных зрителей во время экзекуции или, может быть, лучше было бы остаться снаружи. В итоге он принял решение подышать на свежем воздухе со своими наемниками. Возможно, ему это показалось скучным, но зоркий и наблюдательный Зафар разглядел в этой неуверенности малодушие — присутствие иррационального животного страха. Зафар безмолвно, одним взглядом, указал на это Дункану.

Дункан также не лишен был проницательности в этот момент. Держал себя хладнокровно, и, как всегда, надеялся на свою природную сметливость и неиссякаемое жизнелюбие. Он незаметно и непрестанно оценивал положение их дел, обстановку, в которой им доводилось прибывать.

Палач отдал какие-то распоряжения своему второму помощнику, чтобы тот подготовил все необходимое к исполнению договоренности с Грахамом. Сам же готовился в очередной раз лишить какого-то замученного, заросшего раба-европейца (по всей видимости, тоже конечности) из предыдущего заказа. Заказчик этого незнакомого приговоренного был стар и дряхл настолько, что не мог обойтись без опоры на юного слугу. Но немощность старца-аравийца не мешала насладиться возмездием руками палача. Он с упоением наблюдал за тем, как кричащего о пощаде виновного раба безжалостно волокли к огромной деревянной колоде, многократно обагренной кровью несчастных, некогда попавшихся в руки душегуба. Один из мучителей-арабов, что тащил приговоренного к этому чудовищному месту, пробасил стенающему:

— Покажи мужество своему Господу, неверный!

Эти слова не помогли виновному стойко вынести пытку, казалось, он даже не расслышал их из-за своего панического страха и вытья. Его кисть руки насильно придавили кожаным жгутом к колоде, и так удерживали другой край перевязки натянутой к полу, когда ещё один каратель для подстраховки держал за плечи мученика. Палач спокойно наметал глаз: без резких движений «приметил» место для удара на трясущейся плоти, легонько касаясь его своим раскаленным мечом. Затем один мгновенный меткий взмах и… крик бедняги сделал попытку разорвать ушные перепонки присутствующих.

— Следующего! — потребовал хладнокровный палач, указывая взглядом на Дункана в группе связанных к шесту, в это время помошники палача оттаскивали в камеру предыдущую жертву.

Дункана также попытались схватить за плечи и подвести к жуткой плахе, но он смело стряхнул отвратные руки, демонстрируя храбрость, самостоятельно и уверенно направился к адскому мяснику, пробасив:

— Я не знаю мужества Богов! Но знаю, что такое неустрашимость шотландца-горца!

Дункан Маккоул медленно и размеренно уложил без какой-либо помощи свою кисть, «как полагается», на плаху, властно затребовав:

— Жгут!

Своим действом Маккоул заставил многих открыть рот от удивления. Все тот же каратель, обматывающий кожаным ремешком руки, не смог сдержать восторженного взгляда на Дункана. Он с достоинством к приговоренному выполнил свою часть работы, прижав жгутом конечность к окровавленной плахе. Второй мучитель посочувствовал и не стал удерживать за плечи смельчака. Дункан не смотрел и на третьего — самого палача, стоящего справа от него и «прицеливавшемуся» к удару, храбрец испепелял вызывающим взглядом того истязателя, что удерживал жгутом кисть. Это был своего рода затянувшийся поединок взоров.

В момент удара один из связанных невольников-шотландцев из страха зажмурил на миг глаза. Но не Дункан! Он воспользовался долей секунды, чтобы в нужный момент перетянуть жгутом под удар палача руку противника. Это карателя-ротозея все услышали душераздирающий вопль. Все взирали на неожиданную жертву, а Маккоул продолжал всех удивлять — он, как дикая кошка, выхватил меч у палача, одним ударом рассёк ему плоть ниже груди, уже прицеливаясь на третьего шокированного изверга. Следующим размахом он поверг последнего карателя и с быстротой молнии бросился перерезать путы друзей, приказывая: